Книга Мемуары мавра, страница 172 – Лайла Лалами

* * *

Когда я вошел в нашу комнату, шторы были задернуты, укутывая ее в голубоватый полумрак. Я на цыпочках, чтобы не разбудить жену, подошел к кровати. Мягкость кастильских простыней в конце концов соблазнила ее, и она начала пользоваться матрасом. Но она не спала. Теперь она села, одетая в белую ночную рубашку, и ее черные волосы разметались по плечам.

— Что сказал Дорантес? – спросила она.

— Ничего, – ответил я.

Мне было стыдно даже взглянуть на нее. Я сел на край кровати и медленно расстегнул пряжки на туфлях. На меня навалилась такая тяжесть, что хотелось просто лечь, уснуть и больше никогда не просыпаться.

— Придумал новую отговорку?

Я медленно расстегивал пуговицы дублета. Каждое движение давалось мне с большим трудом.

— Почему? – спросила она. – Почему ты продолжаешь ему верить?

Я лег на кровать рядом с ней и закрыл глаза. В голове возник образ – осколок прозрачного стекла в зарослях зеленых кактусов в Стране кукурузы. Там я был свободным человеком и странствовал по миру, созданному Всевышним, давая утешение другим людям и получая хлеб насущный взамен. Но каким-то образом я запустил цепочку событий, которые привели меня в этот город, в эту комнатушку, в эту самую кровать. И я не только снова утратил собственную свободу, но и лишил свободы свою жену. Ужас. Невыносимый ужас.

— Послушай, – сказала Ойомасот, положила ладонь на мое лицо и держала ее, пока я не открыл глаза. – Послушай, любовь моя. Чем больше ты его просишь, тем больше ему захочется удержать тебя. То, чего ты хочешь, невозможно выпросить, можно только взять.

На ночном столике стоял кувшин – еще один подарок, присланный нам одним из сановников, которых мы развлекали своими рассказами. Ойомасот налила мне стакан воды, обтерла донышко ладонью и протянула его мне.

— Выпей, – произнесла она. – Выпей, ты весь горишь.

Я сделал глоток, повернулся набок и уснул без снов.

Когда несколько часов спустя я проснулся, первая мысль, которая пришла мне в голову, была о том, что я потерял все. Я потерял журчание реки Умм-эр-Рбия, вид одиннадцати минаретов, шум базара, вкус фиников, только что сорванных с дерева, жемчуг росы, будившей меня, когда я засыпал на крыше нашего дома жаркими летними ночами. А еще я потерял бескрайнее пространство зеленых трав, вкус оленины, добытой собственными руками, вечерний бой барабанов у костра. Я отказался от права идти туда, куда вздумается, от права заниматься тем трудом, которым я хочу, от права молиться так, как мне хочется. Я принес жену в жертву собственному честолюбию. Я добровольно вернулся во тьму.

Все пропало.

Но внутренний голос сказал мне: «Нет, не все».

Кое-что у меня еще оставалось. Моя история. Я путешествовал по Стране индейцев и видел множество вещей, которые мои спутники предпочли пересмотреть, приукрасить или замолчать. То, что было изменено, извращено или выброшено, составляло сердце нашей истории, часть, которую было невозможно объяснить, но можно было только рассказать. Я мог рассказать ее. Я мог исправить несправедливость. И так я начал писать собственное повествование. На каждую ложь, которую я услышал об имперской экспедиции, что привела меня на край света, я отвечу правдой.

Холодным зимним вечером я пошел к квартальной печи за углом от большой мечети. Вдоль дальней стены четырьмя аккуратными колоннами стояли соседские подносы с хлебом, и каждый был отмечен каким-нибудь знаком, указывающим владельца: небольшим рисунком, вырезанным на ручках, или цветастым полотенцем для хлеба. В зияющей пасти печи виднелось оранжевое пламя, и, даже стоя у двери на улицу, я чувствовал исходящий от нее жар. Поздоровавшись, я заметил, что подмастерье, мальчишка лет двенадцати или тринадцати, новенький.