Книга Мемуары мавра, страница 123 – Лайла Лалами

— Дорантес, – предложил я, – оставайся с нами. Путешествовать в одиночку слишком опасно.

— Я справлюсь, – ответил он.

— А если ты наткнешься на враждебное племя? – вмешался Кастильо. – Каранкавы в этих местах тоже кочуют.

— О моей безопасности не беспокойтесь, – резко ответил Дорантес.

Он все еще переживал из-за смерти брата и отвергал любые проявления дружбы со стороны Кастильо.

На следующее утро, когда Дорантес ушел, ни я, ни Кастильо с ним не пошли. Игуасе относились к нам справедливо, и, хотя работа не всегда была простой, мы научились делать ее как следует. Зачем уходить сейчас?

Летом игуасе снялись с места и откочевали на юг к берегу длинной и извилистой реки, которая на их языке называлась Ореховая река. Вдоль ее берегов на склонах росли лиственные деревья, плоды которых очень напоминали грецкий орех, только с более гладкой скорлупой и более сладким ядром. Игуасе питались этими орехами все лето и запасали их на холодные месяцы. Еще они охотились на оленей и дичь и торговали с соседними племенами, которых кочевая жизнь тоже приводила на берега этой реки. Всякий раз, вспоминая то лето, я в первую очередь вспоминаю хруст ореховой скорлупы, наполнявший всю долину. К этой какофонии примешивались и другие звуки: вновь прибывшие ставили свои жилища, соседи перекрикивались друг с другом, дети играли в прятки, ветер шелестел листьями деревьев, по ночам трещали костры и слышались звуки пения и танцев, сопровождавшие многочисленные помолвки и свадьбы, которые происходили в течение лета.

Музыка часто начиналась медленно, исполняемая всего двумя или тремя барабанщиками, сидевшими в ряд на коленях. Когда лагерь начинал затихать, к ним присоединялся флейтист, игравший мелодию, за ним – другой, третий. Потом парами или тройками выходили вперед танцоры, и браслеты из ракушек на их щиколотках гремели при каждом движении ног. Во многом эти танцы напоминали мне большие праздники в базарные дни в Аземмуре – все выходили на улицу порадоваться прохладному вечеру, попеть и потанцевать, посплетничать до рассвета. Однажды вечером, зачарованный музыкой, я присоединился к танцевавшим игуасе, сначала подражая их движениям, а потом отдавшись на волю ритма и двигаясь по полю вместе с остальными танцорами.

Шли дни, и я начал иначе смотреть на свою судьбу. Я часто сетовал на несправедливые повороты в своей жизни, но редко задумывался над тем, сколь за многое должен был ее благодарить: что выжил там, где многие другие погибли, что смог повидать чудеса, каких не видел еще ни один житель Аземмура. Разве сам Ибн Баттута^[38] видел те вещи, как ужасные, так и прекрасные, которые довелось увидеть мне? Я так упорно перечислял все несчастья и унижения, которые пришлось перенести, что пренебрегал хвалой Всемогущему за Его благодеяния: избавление от болезни, от коварных морей и рек. И от каранкавов.

* * *

Мало-помалу Страна индейцев, которую я на первых порах считал местом фантастическим, а позднее – временным местом своего пребывания, обретала для меня все более реальные черты, и я начал чаще замечать ее красоту. Часто я делал перерыв в работе, чтобы просто посидеть под склонившимися ветвями магнолии, вдыхая аромат ее цветов. Или наблюдал за пляской стрекоз и порхающими вокруг колибри и, пусть ненадолго, переставал тревожиться о судьбе мира или об окончании моего изгнания. По ночам, когда все устраивались спать, рассматривал несравненное вечернее небо или слушал, как сверчки поют своим подругам. Таким образом я научился ценить те радости, что были в пределах моей досягаемости. Мир был не таким, каким я хотел, но я был жив. Я был жив! Я настроился пережить все испытания, которые довольно скоро закончатся, открыв передо мной путь в вечность смерти.