Книга Другие американцы, страница 141 – Лайла Лалами

— Не говори так, – попросил Джереми уже совсем другим тоном. – Нам ведь хорошо вместе. Давай вечером все обсудим, мне сейчас надо на работу.

Но мне не хотелось больше ничего обсуждать. Я поняла в тот момент, что мои отношения с Джереми были частью импульса, порожденного горем, мне хотелось удержать прошлое любой ценой. Через неделю после папиной смерти одна подруга из лучших побуждений прислала мне на страницу в соцсети статью с советами скорбящим: не пейте слишком много, не принимайте важных финансовых решений, не начинайте новых отношений. Как будто скорбь – это деловая сделка, которую можно успешно заключить, если следовать определенным правилам. Судя по всему, мне это не удалось.

И вот теперь я сидела за обеденным столом с письмом в руках, в котором говорилось, что меня приглашают на музыкальный фестиваль «Сильвервуд», и радовалась, что я снова в Окленде. Музыка всегда будет моим спасением. Моим утешением, моей единственной надеждой, ответом на то, чего я не в силах понять и не в силах изменить.

Я помогла Марго собрать вещи и переехать во Фремонт. Мне трудно было смириться с перспективой дальнейших перемен, поэтому я осталась в квартире одна. Каждое утро я просыпалась в тоскливой, опустевшей квартире и каждое утро пыталась убедить себя, что поступила правильно, вернувшись в город. Часто я ловила себя на том, что вспоминаю, с какой нежностью Джереми обнимал меня, и что рядом с ним я не чувствовала себя одинокой. Но я упорно прогоняла эти воспоминания, стоило им появиться. Я решила порвать с ним резко, без сожалений, и попытаться вернуться к прежней жизни, к той, какой она была до моего приезда в пустыню.

В те дни в пустой квартире фортепианная пьеса, которую я сочиняла, стала для меня настоящим спасением. Что-то в тех двенадцати акробатах в Марракеше так тронуло меня, что я вспоминала о них годы спустя, на другом континенте. Каждый из них делал что-то свое, но эффект достигался, только если смотреть на них всех вместе. Я никогда не чувствовала себя человеком какой-то определенной национальности и, возможно, никогда не смогу до конца понять этих акробатов из Марракеша, но попыталась вложить в музыку всю свою любовь в ним. Я работала часами напролет, иногда выходила в столовую и обнаруживала, что уже стемнело, а тарелки с завтраком все еще на столе. Я разогревала замороженную пиццу, съедала ее у раковины и возвращалась к пианино.

* * *

Одним августовским утром, почти перед самым отъездом в «Сильвервуд», я пошла на почту, чтобы написать заявление о хранении писем на время отсутствия. Идти было совсем недалеко, но по дороге я заметила, что магазинчик, где продавался кофе из Эфиопии, превратился в кафе, корейский ресторан, в который мы с подругой Аниссой ходили отмечать ее день рождения, стал суши-баром, а студия йоги куда-то переехала. Я ждала, когда переключится светофор на перекрестке, и думала о том, что еще изменилось за это лето: я не подавала заявлений на преподавательские вакансии, я ехала на крупный музыкальный фестиваль, а жила теперь одна.

Потом загорелся красный свет, и вместо того, чтобы перейти дорогу, я прошла еще три квартала в сторону кофейни «Божья коровка». «Я просто пройду мимо», – уговаривала я себя. Разве плохо погулять утром подольше, немного размяться перед завтрашним перелетом в Бостон. Но чем ближе я подходила к кофейне, тем сильнее менялись мои намерения. «Если Макс Блумхов там, – прошептала я, будто молитву, – зайду и поговорю с ним».