Книга Другие американцы, страница 143 – Лайла Лалами

Рамадан в том году выдался трудным. Не из-за того, что мне было не просто его соблюдать, и не потому, что он выпал на середину лета, когда дни были еще длинными, а оттого, что я очень скучала по мужу. Однако пост в каком-то смысле исцелил меня, каждый восход и закат дарил мне мир, так что к наступлению праздника Курбан-байрам я наконец решилась сделать то, чего так боялась и что так долго откладывала. Я начала с гаража, решив, что будет легко выбросить транзисторный радиоприемник с поломанными переключателями и коробки, набитые старыми журналами, но они сразу же пробудили во мне воспоминания о пончиковой, где мы вдвоем слушали музыку, листали «Ньюсуик» и «Тайм», искали новости из дома.

После гаража я взялась за ванную. В шкафчике над раковиной стояли глазные капли, которые прописали мужу после операции по удалению катаракты, тюбики с разогревающим кремом, которым он обычно натирал колени, когда они болели, и упаковка кальциброната – единственное средство, помогавшее ему от головной боли. В нижнем ящике я нашла пустую баночку из-под анальгетической мази от кашля с полупрозрачной от жира этикеткой и грелку, которую он клал под одеяло всякий раз, когда температура на улице опускалась ниже 10 градусов. Там было столько таблеток, лекарств и мазей, бесполезных средств для защиты от неизбежного! Сура «Аль-Имран» учит нас, что каждая душа вкусит смерть, а жизнь в этом мире – всего лишь утешительный обман.

В стенном шкафу в коридоре я нашла ботинки мужа, в которых он ходил на работу, их подошвы были в грязи. Еще там лежали серые тапочки, которые он надевал дома, и ботинки для походов с потертыми шнурками. В спальне я раздвинула двери шкафа, провела рукой по одежде, висевшей на вешалках, и внимательно изучила каждый пиджак, каждую рубашку и пару брюк, будто таким образом они могли запечатлеться в моей памяти навсегда.

Я отложила все вещи, которые могли заинтересовать дочерей, в большие пакеты сложила одежду и обувь, которую можно было бы пожертвовать на благотворительность, а потом села на диван, положив руки на колени, и стала смотреть, как кошка вылизывается в лучах солнца. В доме было очень тихо, не помню раньше такой тишины. Воспоминания о давно минувших годах нахлынули на меня, принесли с собой одновременно и боль, и радость, прошло несколько минут, прежде чем я очнулась, встала, чтобы умыться и развернуть молитвенный коврик. Не знаю, как я пережила тот тяжелый день, но как-то пережила, и то, что предстояло проделать нечто подобное снова, да еще в ненавистном мне месте, было просто невыносимо.

Я пыталась как-то объяснить Норе, что не стоит переезжать в домик на Джошуа-Три, куда Дрисс приводил другую женщину, но дочь осталась глуха ко всем моим намекам. Бедная моя доверчивая девочка. Что бы она сказала, если бы узнала, что отец обманул мое доверие? Скорее всего, она бы мне не поверила. Для нее он был героем, а совсем не человеком из плоти и крови, способным на такие же слабости и ошибки, что и другие мужчины.

Я подъехала к дому, звук шин автомобиля спугнул стайку пустынных перепелов, и они спрятались в креозотовом кусте. Прежде чем войти внутрь, я подтащила мусорные баки, стоявшие около почтового ящика, к кухонной двери. К моему удивлению, в доме все выглядело так, будто дочь вышла на минуточку и вот-вот вернется: на столешнице стоял полупустой стакан с водой, носки валялись под журнальным столиком, на пианино стояли ноты. Пианино! Я совсем забыла про это пианино и поняла, что придется вызвать грузчиков из Риверсайда, чтобы они перевезли его из коттеджа обратно к нам в дом. А что делать с деревянной люстрой? И с новым ковриком? Я позвонила Норе на мобильный, чтобы спросить, но она отмахнулась.