Книга Тайна вещевого рынка, страница 93 – Марина Серова

Он кивнул, достал из ящика стола бланк протокола и стал его заполнять, время от времени задавая уточняющие вопросы: точные даты, номера документов, способы получения тех или иных сведений. Я отвечала четко, ссылаясь на статьи закона о частной детективной деятельности. Его перо скрипело по бумаге. За окном проплыла тень от облака, и кабинет погрузился в полумрак на несколько секунд. В этой тишине, под скрип пера, я чувствовала, как гиря ответственности медленно, миллиметр за миллиметром, перекатывается с моих плеч на плечи государства. Это было не облегчение. Это была смена караула.

Процедура заняла почти час. В конце майор Седов вложил карту памяти в маленький бумажный конверт, опечатал его сургучной печатью с оттиском отдела и приклеил к протоколу. Он протянул мне второй экземпляр протокола – копию с синим штампом «Входящий №…» и его размашистой подписью.

— Ваш экземпляр. Оригиналы, включая карту памяти, остаются здесь. Будет проведена проверка. Решение о возбуждении или об отказе – в установленные законом сроки.

Он не давал гарантий. Но его последние слова, произнесенные уже у двери, когда я взялась за ручку, звучали как высшая форма похвалы в этом ведомстве:

— Материалы оформлены… не по-дилетантски. Видно, что человек знает, как надо. Это редкость. Дальнейшее – на усмотрение руководства и по результатам проверки. Но оснований для отписки, я думаю, не найдется.

Я кивнула и вышла, мягко прикрыв дверь. В коридоре пахло тем же кофе и пылью, но воздух казался другим – легче.

Я вышла из здания УВД. В портфеле лежала копия протокола. Солнце уже клонилось к вечеру, но день был еще ясный, воздух теплый и неподвижный. Я села в машину. Внутри меня было ровно и глубоко, как на самом дне реки вдали от берега. Не ликование – для этого я уже слишком хорошо знала цену любой победы и видела ее изнанку. Не гордость – гордиться здесь было нечем, я просто сделала свою работу так, как должна была. Оставалась спокойная, профессиональная уверенность в том, что все сделано правильно. До конца. В срок. И в рамках правил, которые отличают ремесло от беспредела.

Я завела двигатель и, почти не думая, свернула в сторону набережной. Волга в этот предвечерний час была особенно прекрасна – тяжелая, темно-серая, почти черная у противоположного берега, и укутанная в золотую, розоватую дымку заката со стороны города. Я остановилась у парапета, вышла, оперлась локтями о холодный, шершавый чугун. Река текла медленно, неумолимо, унося с собой городскую грязь, мелкие тайны, обломки чьих-то надежд и обид. Она была старше всех «пассажей», Кругловых и Волковых, старше самого Тарасова. Она все видела. И все перемалывала в своем вечном течении, оставляя на берегу лишь то, что было достаточно тяжелым и прочным, чтобы устоять, – камни да бетонные укрепления. Все легкое и наносное уносило течением.

Я думала о Волкове. Я сдала его. Без колебаний, по букве закона и контракта. Но я же дала ему шанс – единственный, который у него появился за последние пятнадцать лет. Шанс на то, что его клеймо – и то алое, на коже в бутике, и то невидимое, на собственной жизни, – будет наконец признано не его позором, а чужим преступлением. Иногда, чтобы тебя простили за отчаянный, неправильный поступок сегодня, нужно вскрыть нарыв, который гноился вчера. Его искупление начиналось не с моего молчания, а с этого тихого часа в кабинете следователя Седова, с этих трех папок, с этой карты памяти в опечатанном конверте. Дорога к его реабилитации – если она вообще будет – лежала через его же признание в вандализме. Парадокс. Но в этой системе других путей не было.