Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 73 – Константин Зайцев

Небо, как же я скучал по этому. По этой секунде перед первым шагом сонма подчинённых духов, когда воздух густеет, а по твоим жилам вместо крови идёт чистая власть. Вся моя жизнь была квинтэссенцией нашего ремесла, и каждый раз, когда ты призываешь свои легионы, он ощущается как первый. Не важно, призываешь ты десяток пленных духов или бесчётные полчища. Руки подрагивали, и, клянусь пятью преисподними, совсем не от усталости.

Из мёртвого ущелья, из пепла, в котором не осталось ничего крупнее спёкшейся кости, в тыл наступающей стае вышла моя армия.

Первым шёл вожак. Гигантская голова-молот, горбатая туша, что даже в виде духа выглядела массивной и смертельно опасной. Ещё недавно он ломился сквозь собственную пехоту к моему горлу, а теперь шагал в обратную сторону, и живая стая пятилась от него раньше, чем поняла почему. Тваринное чутьё намного вернее тваринных мозгов. Оно орало им: бегите. Мозги отвечали: это же наш. Пока они спорили, мой строй вошёл в их ряды, как входит коса в некошеный луг.

Живые не увидели строя. Живые увидели, как задние ряды стаи встали. Как по хребтам прокатилась судорога. Дух-костолом разбежался и вбил лобовую плиту в бок живому соседу. Раздался влажный хруст сломанных костей, что бывает, когда наносят удар с оттяжкой, со всей дурной мощью, которую монстр при жизни тратил на нашу стену.

А потом твари начали вопить. Смерть не страшит тварей разлома, и они рычат от ярости, когда их убивают. А вот когда они осознали, кто за ними пришёл, они поняли. Разница между этими криками — как между болью и ужасом, и слышать этот взрыв безумной какофонии было для моих ушей словно слышать священный хорал в чертогах храма Вечного Неба.

Я смотрел на работу своей армии, и внутри меня пело. И песнь эта была грубой и злой, песнь крови и смерти, которую поют выжившие ветераны, утопившие врага в крови, после кувшина-другого, распитого с братьями в казармах. Мои духи безупречно следовали приказам, так что любой живой командир удавился бы от зависти. Старый мясник во мне ставил высшие баллы, а мальчишка, которым я не был уже две сотни лет, просто скалился во весь рот, и хорошо, что в предзакатных сумерках этого никто не видел. Вожак-молот шёл по прямой, как лом сквозь тонкий наст льда, и там, где он проходил, стая переставала быть стаей и становилась фаршем под невидимым прессом. Костолом попытался встретить его плитой — сработали вбитые при жизни рефлексы, — и плита провалилась в пустоту, а потом что-то взяло костолома поперёк хребта и сложило пополам. Углом, в который живые не складываются. Мелочь металась между мёртвыми, как метались бы люди между привидениями собственных дедов, и мои солдаты собирали её без спешки и без злобы. Мёртвым не за что злиться. Мёртвые просто работают. А в управлении духами мёртвых я готов спорить с любым некромантом высшего круга.

В прошлом мире за такое зрелище генералы платили бы городами. Здесь его смотрел один зритель, и этот зритель был поистине доволен.

Стая, которую сутки вели в бой одной волей, за полминуты стала толпой. Толпа в узком ущелье — это уже не войско. Это давка на пожаре, где огонь идёт изнутри.

Работайте, мои хорошие. Рвите. Свобода ждёт, и она близко.

И я не врал им, вот что смешное. Якоря могли держать этих ребят в смирном карауле хоть сутки — караул дёшев, знаки кормятся сами, подпитываясь в пассивном режиме. Но бой — это совсем другое дело. Мёртвые в бою пьют из повелителя, как смертельно раненые пьют воду: жадно, не спрашивая у лекаря, можно ли им. Они всё знают сами, но их суть говорит, что вода — это жизнь. Каждый приказ выжирал проценты моего ядра. Каждый манёвр обходился ещё дороже, но больше всего потреблял вожак, что пил мою силу за пятерых, как и положено тяжёлой кавалерии. Этой армии у меня было на минуты, и никакая воля этого не изменит. Поэтому я и пообещал им свободу.