Книга Беспощадный целитель. Том 7, страница 71 – Константин Зайцев

Военный лекарь называет это сортировкой. Слово гладкое, обкатанное тысячами языков специально для того, чтобы им можно было говорить и не давиться.

Я сделал единственное, что мог себе позволить по средствам. Поравнявшись с носилками, я споткнулся — устало, неловко, как спотыкается загнанный мальчишка, — и, ловя равновесие, на долю секунды прижал ладонь к его виску. Капля. Одна капля силы, тонкой иглой в болевые узлы, — не лечение, даже не его тень. Просто теперь он не чувствовал, как умирает. Всё, что я мог дать ему за цену, которую мог заплатить, — это отсутствие боли.

— Смотри под ноги, — буркнул тащивший носилки боец.

— Смотрю, — сказал я и пошёл дальше.

Целитель считает не спасённых. Целитель считает тех, мимо кого прошёл. Так меня учили, и учили правильно. Просто забыли сказать, что делать с этим счётом, когда он сходится. Ну, все, кроме господина Гэ, да хранит Небо его душу. У того всегда был ответ на такие вопросы: хреново, парень? Напейся. Это не последний труп на твоих руках. Вино там, а мне нужно ещё в ночной обход.

— Уходим! — Я сдёрнул Лину с бруствера. — Ваша точка снята, парни. Живите с этим.

Обратный путь по галерее мы прошли на остатках дыхания, и галерея нас пощадила. Всё, что в ней жило, уже стянулось к нашему горлу. Точка четыре держалась. Слово «держалась» стояло на ней, как пьяный на льду: стена Эйры оплыла до половины роста, верхний сектор уже не мог сдержать лёгких прыгучих тварей, а на фронте…

На фронте заканчивался Дэмион.

Я увидел это с двадцати шагов и окончательно осознал с десяти. Копьё в его руках ещё ходило, но плёнка тьмы на лезвии больше не была плёнкой. Она снова превратилась в тот жуткий серп, и теперь эта тьма стекала с лезвия на руки, с рук на плечи, охватывала его серой изморозью, и изморозь густела на глазах. Он не звал её. Она шла сама. Однажды открыв путь тьме, ты будешь вынужден жить с ней вечно. Выживем, парень, и я научу тебя, как ты сможешь её контролировать.

— Кросс! Контроль, твою мать!

Он повернул голову. Глаза были ещё его, но уже не совсем. В его зрачках виднелись чёрные снежинки, которые пытались заполнить весь глаз.

— Не… закрывается, — выговорил он сквозь зубы, и между зубами тоже было серое. — Она не рвётся наружу. Она… одевается.

Тьма легла на него доспехом, как в момент ранения Алисы.

Она стекла по плечам, охватила грудь, срослась с ледяной коркой, которой он привык укреплять предплечья, — и лёд с тьмой сплавились в одно, чешуйчатое и матовое. Свет это новое не отражало. Свет оно ело. Твари, лезшие на кромку, шарахнулись — и это твари разлома, которых днём не испугал даже огонь. Из-под нового доспеха Дэмион посмотрел на собственные руки, и я увидел в этом взгляде ровно пополам восторга и ужаса, и не взялся бы сказать, чего на волос больше.

— Не подходи к нему! — Лина дёрнулась было к кромке и встала, наткнувшись на мой голос как на стену.

— Работай, Отморозок, — сказал я Дэмиону. Спокойно, как говорят человеку, стоящему на карнизе и думающему — сделать шаг или нет. — В вашей паре ты главный. Ты командуешь. Повторяй за мной: моя.

— … Моя.

— Моя воля, моя сила, моя власть!

— Моя. — Голос выровнялся на третьем слове. Копьё ударило, и тварь на кромке умерла быстрее, чем положено умирать от льда. — Моя!