Книга Город Госпожи Забвения, страница 184 – Алекс Феби

Царствоотражение не абсолютно безвозвратно, есть заклинания для временного инвертирования отражения, а потому он первым делом принял антидот, активизировал одно из этих заклинаний и уселся за работу, заливая в себя столько Целительного Средства, сколько мог вместить, первичный Господин время от времени подменял его в зеркале для разнообразия. Потом он отправился к тому, что считал исходным Особняком, но на самом деле, как теперь со всей очевидностью выяснилось, являлось третичным царством, устроился на диване и лежал, пока первичный Господин не впал в целительную кому, после чего отправился в реальную вторичную чанную и возобновил работу. Нужно признать, что он в какой-то депрессивной своей ярости фактически уничтожил собственную рукопись, но никто не может предположить, что обнаружение собственного предательства по отношению к себе самому произойдет незаметно для настроения. Когда Целительное Средство вышло из его организма, он успокоился, поклялся никогда более не прибегать к нему – по крайней мере, в таких количествах, – и с этого момента до возвращения первичного Господина ему оставалось только занять себя чем-нибудь.

В конечном счете он понял, что до возвращения может пройти еще несколько недель по его субъективному времени, а потому, добившись кое-какого продвижения с работой по Беллоузу, он отправился в то же царство, куда удалился Господин, в ту же комнату в опасной близости к нему, и воскурил возбуждающее благовоние. Быстро вернувшись в чанную, он засунул почти законченного Беллоуза под козетку и залез по приставной лестнице в чан, где залег в ожидании с пистолетом в руке.

Об остальном уже всё сказано, и теперь зеркальный Господин был первичным, оставалось только грязь убрать.

Во всех практических отношениях всё обстояло так, будто ничего не произошло – первичный и его зеркало практически идентичны, – в конечном счете в этом-то и суть. И когда растворенное тело было смыто, необходимый холст-резонанс восстановлен, ресинхронизатор произвел необходимые операции над Особняком и некоторые из самых вопиюще злых редактур рукописи отменены, всё вернулось на круги своя. Господин изменил в меньшую сторону размеры графина и стакана, вытащил кандидата из-под козетки и перенес в девятнадцатый чан, и вскоре даже он забыл про подмену.

Да и запоминать-то было почти нечего – одного человека, который уже думал, что он всё еще остается самим собой, Крестовый Поход, который всё еще оставался на границе, и Огниво, которое всё еще было готово нанести им поражение. Тот самый человек всё еще горевал о его Беллоузе, а кандидат по-прежнему был почти готов. Надо признать, что Беллоуз перед ним, нечеткий за холодным стеклом крышки, покрытой туманом его дыхания, всё еще отражался в третичной чанной и… Себастьян поджал губы: этот мальчик всё еще будет находиться в восемнадцатом чане, и никакой Господин не проведет его по всей последовательности.

Эмоциональным двигателем за всей этой чанной работой была симпатия, необычно острая симпатия, которую Господин испытывал к Беллоузу, и разве не был этот осиротевший кандидат-реплика в той же мере Беллоузом-на-выданье, что и Беллоуз под этой крышкой?

Чан девятнадцать предназначался для аннигиляции и был устройством, которое можно назвать самоуправляемым, а потому Господин, спустившись, транслировал себя назад во вторичное царство, а оттуда в первичный Особняк, а из этого Особняка в третичную чанную; каждая из этих трансляций была как удар по затылку, при этом то же число ударов ждало его и при возвращении. Когда он ступил на последнюю ступеньку лестницы при чане восемнадцать, нога подвернулась, он упал вперед и ударился о чан лбом, словно колотушкой по гонгу, и с таким же звучанием.