Книга Саранча, страница 63 – Борис Конофальский

А пулемётчик не может залечь, по уставу ему залегать не положено, кресло пулемёта ему покидать не положено во время атаки. Ни встать, ни уйти, ни залечь. Только стрелять. И всё.

Нет, ни за что Аким не хотел бы быть пулемётчиком, казаки считали, что именно пулемётчики самые стойкие и храбрые бойцы.

Саблину очень эти Сашкины слова приятны, он даже говорить не может, но сказать что-нибудь нужно, поэтому Аким выдавливает:

— Ты тоже молодец, Александр.

Повисает тишина, но кто-то должен сказать, то, что волнует их обоих, и сказать это должен старший по званию.

— Надо казаков поглядеть, — произносит Аким.

И он, и Каштенков прекрасно знают: из тех, кто был на камнях, в живых никого не осталось. Будь кто живой, даже если без сознания лежал, в наушниках время от времени, раздавался бы щелчок, электроника давала бы сигнал, это так называемый «контроль статуса», это значит, что у кого-то, помимо них, из их взвода есть пульс. А они ничего такого не слышали. В эфире признаков жизни нет. Тишина в эфире по-настоящему гробовая.

Первым Каштенков нашёл Микольчука. Второй номер пулемётного расчёта не сбежал от пулемёта, не покинул своего поста, он лежал внизу. Под обрывом.

С левой стороны от пулемёта, они видели несколько дохлых сколопендр. Может это были те сколопендры, которых убил Аким, но стреляные гильзы от винтовки подсказали им, что и Микольчук тоже тут пострелял немало. Подойдя к обрыву, Сашка заглянул вниз, и там увидал своего второго номера. Даже с высоты обрыва им было видно, что Микольчук, упав с пятиметровой высоты, продолжал стрелять и стрелять, он успел расстрелять три магазина, засыпав всё вокруг себя гильзами. А когда не смог стрелять из винтовки, он стрелял из пистолета, так и умер с ним в руке.

Чуть ли не бежали они по склону на юг, дошли до удобного места, спустились там, и пошли на север к телу своего товарища.

Каштенков встал на колено рядом с телом и аккуратно перевернул его. У Микольчука было открыто забрало, а лица не было. Была только чёрная, обгоревшая до состояний углей маска без глаз. И пыльника на нём не было, и карбонового покрытия на броне не было, всё истлело, осыпалось горелом крошевом, а сама броня белела пеноалюминием, словно весь бронекостюм долго держали в сильном огне.

— Зачем же он забрало открыл? — спрашивал Каштенков, поднимая глаза на Акима, как будто тот должен был знать.

Саблин подумал немного, поглядел внимательно на обгорелые останки товарища и сказал медленно, как бы рассуждая:

— Ну, видно на фильтры кислота попала… Они же пластиковые, стали гореть, а вентилятор их дым стал в маску гнать… Видишь, фильтры все оплавились… Вот он и открыл, чтобы дыхнуть… Наверное…

— Да, — задумчиво соглашался Сашка, забирая оружие Микольчука, казаки оружия не бросают, — да, наверное. Ну, берись Аким.

Они взяли товарища за плечи, как раз для такого на броне предусмотрены удобные петли, раненых таскать, если носилок нет, поволокли его по песку к началу подъёма. Потом потащили его по перерытому пулями подъёму к пулемёту.

Молчали всё время, и Саблин был благодарен Каштенкову, что тот ничего не говорит. Не хотел он сейчас ни сам говорить, ни других слушать. Да и что тут можно сказать?

Затем залезли выше, к своим, на камни, и там уже дали волю чувствам.