Книга Птицеферма, страница 221 – Татьяна Солодкова

Что осталось от той Эмбер Николс, которая сидела на этом самом стуле два года назад, попивая вино и обсуждая с напарником очередную неудавшуюся попытку его матери женить своего сына на дочери подруги? Мы ели, пили и смеялись, строя гипотезы, когда же у Колетт Валентайн кончатся подруги и их дочурки. Потому как за десять с лишним лет поток выгодных кандидаток так и не иссяк.

Где та Эмбер? Что во мне осталось от нее и что от Гагары? Вечного аутсайдера, ожидающего, что каждый новый день станет последним?

— У меня нет аппетита, – признаюсь, откладывая столовый прибор. – Покажи, пожалуйста, где мне можно лечь. Я хочу спать. – Встаю со стула.

Ник оборачивается ко мне вполоборота, сверлит взглядом.

— То есть со мной ты больше не спишь?

Я же говорила, что он очень тонко меня чувствует.

Закусываю губу, качаю головой.

Если мы начнем еще и жить вместе как пара, ничего уже нельзя будет остановить. Мы поплывем по течению. Одно дело – на Пандоре и затем во время длительного путешествия домой. И совсем другое – здесь.

Это квартира Ника, но здесь все мои вещи. Мне душно от этого и хочется сбежать.

Понимаю, что он забрал мои пожитки не для того, чтобы привязать меня к себе и отрезать пути к отступлению, а просто потому, что их некуда было деть, а у него имелось место. Я знаю Ника и уверена, что он даже не подумал о двойном дне такого решения. Напарник тогда ведь был даже не уверен, жива ли я до сих пор.

Однако понимание всего этого не лишает меня полного ощущения того, что я в ловушке. Я снова безвольная кукла без права решать за себя. Задыхаюсь.

Ник тоже встает.

Сначала смотрит на меня пронзительно и до ужаса долго, затем разворачивается, складывает вилки в посудомоечную машину. Закрывает коробки с едой, убирает в холодильник.

Слежу за ним взглядом.

Я тоже его чувствую. И сейчас ясно ощущаю, что за показным спокойствием кроется с трудом сдерживаемая буря.

Ник моет руки, вытирает их, вешает полотенце на место. Все не спеша, размеренно, не торопясь. Затем огибает барную стойку и подходит ко мне. Еле перебарываю в себе желание втянуть голову в плечи.

Напарник достает из заднего кармана брюк ключ-карту и кладет ее передо мной на столешницу.

Не понимая, поднимаю на него глаза.

— Квартира в твоем полном распоряжении. И будет в нем до тех пор, пока тебя не восстановят на службе и не разморозят счета. Когда найдешь куда съехать, позвони. Если нужно будет помочь с переездом, помогу.

Он серьезен. Пугающе серьезен.

Идет к шкафу. Перебирает вешалки, достает куртку.

— Куда ты? – спрашиваю с трудом, в горле стоит огромный удушающий ком.

— К черту, – бормочет Ник себе под нос, потом поворачивает ко мне лицо с наклеенной фальшивой улыбкой. – Я найду где пожить. Не волнуйся за меня, я взрослый мальчик.

В этом-то и есть моя трагедия. Я больше не чувствую себя взрослым, самостоятельным человеком.

А еще я уже отняла у него пятнадцать лет жизни и не готова сломать ее окончательно. Колетт Валентайн была права: ее сын никогда не построит личную жизнь, пока я буду рядом. Я несу с собой разрушение.

Глаза увлажняются. Сжимаю губы, чтобы не сорваться, не окликнуть, не остановить.

— Черт, забыл. – Ник заходит в спальню, что-то берет с собой.

Все еще стою у барной стойки, руки по швам.

Это неправильно: оставаться, в то время как он уходит из своей же квартиры. Однако это его выбор. Я могла бы пару дней перебиться в соседней комнате. Хоть на груде коробок с собственными вещами.