Книга Дети войны, страница 71 – Влада Медведникова

Оружие лежало внутри. Черные стволы, тяжелый приклад, смертоносная сила. Мой верный друг. Я потянулась, чтобы погладить металл, но мир опять пошатнулся, мне пришлось схватиться за край сундука, чтобы не упасть.

Неподалеку на полу блестели осколки светильника. Белые искры мерцали в них, угасали одна за одной. Но это опасно! Что если их свет проникнет в доски пола и пошатнет магический баланс корабля?

Точно. Мы плывем, мы в море.

Закрыв глаза, я снова ощупала ссадину на виске. Кровь уже не текла, лишь липла к пальцам. Боль ныла, пульсировала в такт сердцу.

Это корабль, и я в каюте. Почему так темно? Неужели наступила ночь, неужели это был белый сон и я не смогла добраться до Коула и Кори?

Я закрыла сундук, и в этот миг новая волна взметнула пол. Я прижалась к тяжелой крышке, вцепилась в медные ручки сундука. Он привинчен к стене – будет моей опорой, не даст морю играть со мной.

Во рту был вкус желчи и черного порошка. Я зажмурилась, стараясь представить, что подо мной не волны, а небо, что мы летим, а не боремся с бездной. «Представь, что это крутой вираж», – кто сказал мне это? Когда?

Моя вахта закончилась на рассвете. Я стояла на корме, смотрела на восток, скрытый облаками, и гордилась собой. Все два часа я простояла на посту, и меня не тошнило, сердце не падало при каждом ударе волны. Я крепко держалась за канат: черные тросы, напоминавшие о доме, тянулись теперь из конца в конец корабля, чтобы никто не ходил без страховки. Ветер хлестал, обжигая кожу, но я улыбалась.

«Погода портится», – сказал Рэул, дежуривший вместе со мной.

Я рассмеялась. Нас шатает, волны бьют в борта, мы идем под единственным парусом на первой мачте – куда еще портиться погоде? Но Рэул взглянул на меня серьезно и указал на небо. Ветер растерзал и унес мой смех.

Облака над нами были высокими и рваными, синева неба проступала в просветах. Но восток заслоняли тучи, непроглядные, плотные. Ветер бил оттуда, темная облачная пелена поднималась стеной.

Мы стояли и смотрели, как она растет, становится все выше, клубится. Палуба под нами шаталась все сильнее, каждый рывок – резче и внезапнее предыдущего. Небо темнело, словно время шло вспять и рассвет превращался в ночь. Тошнота свивалась, поднималась к горлу.

Когда вахта кончилась, Рэул сказал: «Идем вниз» – и увел меня в трюм.

Сколько я пробыла там?

Я попыталась вспомнить и не сумела.

Внизу было душно. Я сидела у стены – она кренилась, взлетала и падала, то слабей, то сильней, каждый миг был непредсказуемым и смутным. Трюм казался огромным – койки были подняты, пристегнуты к стенам, вещи убраны в тяжелые сундуки. Те, кто не страдал от качки, шутили, их голоса звучали бодро, но страх, витавший в воздухе, был сильней. Постыдное чувство, от которого так хотелось избавиться.

Я пила раствор черного порошка, и он помогал на время. Но потом внутренности вновь сводила резкая боль, скручивала меня, прижимала к полу.

«Представь, что мы летим, – говорил мне кто-то. – Представь, что это крутой вираж!» Чей это был голос? Анкэрты? Раши?

В конце концов я не выдержала – воспоминание об этом было смутным, как сон. Вдоль шатающейся стены я добралась до лестницы, вскарабкалась по ступеням. Сквозь шквал соленого ветра дошла до каюты, упала на кровать.