Книга Дети волков, страница 98 – Вера Бук

Я прерывисто дышал, а сердце билось до самого плеча, в том месте, куда я прижимал приклад. Мне казалось, что меня переполнял гнев, а раньше я даже не подозревал, что способен на подобную ярость.

— Что ты делаешь? – простонал мой отец. В каждом слове сквозило недоумение.

И поскольку вокруг нас не стихал шум драки и крики, мне приходилось кричать, спрашивая:

— А ты?! Что ты натворил?! Что ты сделал с мамой?!

Должно быть, мы выглядели стоп-кадром посреди хаоса. Я бросил взгляд на маму, чтобы убедиться, что она в порядке, и понял, что ее взгляд был устремлен на меня. Не с привычной безучастностью, словно она осталась единственным живым человеком среди призраков, а действительно на меня. Узнала ли она меня? Знала ли, что ее сын стоял, направив ружье на собственного отца, словно снайпер?

— Что ты с ней сделал? – снова спросил я, но отец продолжал молчать. И эта тишина, эта вечная тишина, довела меня окончательно. Я прицелился и нажал на курок. Выстрел был настолько громким, что у меня зазвенело в ушах, и на мгновение все остальные звуки стихли. Отец сжался в комок от испуга, и на фоне разлетающихся комьев грязи я видел, как он отпрыгнул назад, увлекая маму за собой. Он не ожидал, что я действительно выстрелю. Мама по-прежнему не сводила с меня глаз, отчего у меня появилось ощущение, что она смотрела на меня так ясно, как не смотрела уже много лет.

— Иессей! – простонал мой отец.

А я кричал:

— Я хочу услышать правду сейчас же!

Откуда-то из-за хижины появился еще один человек. Вероятно, он услышал выстрел и подумал, что я выстрелил в одного из его собутыльников. Но когда он увидел меня с ружьем и понял, в кого я на самом деле целился, он замер в изумлении. Наверное, я подтвердил главную причину, побудившую их прийти в поселение: Лестница Иакова оказалась насколько криминальным местом, что его жители стреляли во всех, даже в своих.

Чтобы подстраховаться, я сделал предупредительный выстрел в его сторону, целясь в землю в нескольких метрах перед его ногами, просто потому что мог и потому что он все равно ожидал от меня именно этого. Он вскинул руки и отпрыгнул назад под защиту хижины. Я снова направил ружье на отца.

— Это ты сделал?! – рычал я. – Ты покалечил маму?!

Он сломался у меня на глазах. На его лице отразилась боль, должно быть, очень давняя, потому что она глубоко въелась в его черты. Отец опустился на землю и утянул маму с собой. Он прижался к ней, как будто это он внезапно нуждался в спасении. Он всхлипывал, притягивал ее к себе, прижимал. Отец плакал. Впервые я видел, чтобы мой сильный отец рыдал.

Есть эмоции, которые не нуждались в словах. Папе было не просто больно, его съедало чувство вины. Он выражал это каждой порой своего тела, пока раскачивал маму взад-вперед и плакал, прижавшись к ее шее. Вся Лестница Иакова могла обрушиться пеплом вокруг нас, незнакомые люди могли все разрушить, его сын мог направить на него ружье. Но хуже всего для отца были образы прошлого. Вот почему я опустил винтовку.

Мои глаза были совершенно сухими, их жег лишь дым. В животе тоже жгло от гнева и желчного привкуса предательства. Мой отец забил душу матери насмерть. Из-за него она больше не узнавала нас, не смеялась, не могла ни с кем разговаривать. Он превратил маму из моего детства – постоянно улыбающуюся, пахнущую хлебом и играющую в прятки между бельевыми веревками – в куклу, которая сидела в хижине, как в тюрьме, и изо дня в день смотрела в узкое окно.