Книга Дети волков, страница 97 – Вера Бук

— Мама?! – закричал я и, повернув за угол, увидел, как мама билась в объятиях незнакомого мужчины, который пытался утащить ее из дома. Я бросился к нему.

Он явно не ожидал моего появления и, запоздало понял я, был слишком пьян, чтобы удерживать равновесие, особенно с моей мамой на руках. Он проревел, когда мы втроем рухнули на землю – мужчина опрокинулся на спину, и воздух со стоном выбило из его легких, стоило нам с мамой приземлиться сверху. Сзади, прихрамывая, подошел мой отец. Он потянулся к маме, которая все еще кричала от страха, попытался помочь ей подняться, и вдруг сцена показалась мне странно знакомой. Это было совершенно невозможно, потому что никогда еще орда пьяных мужчин не врывалась в Лестницу Иакова. Упавший человек катался по земле, стонал и пытался подняться на ноги, но был слишком пьян. Возможно, они все были пьяны и только потому решились прийти в поселение, чтобы линчевать нас. Чтобы выкурить преступников из гнезда.

Я увидел струйку крови, текущую по уху мамы, ее губы, сомкнутые на много безрадостных лет, чтобы открыться в крике, искаженное лицо отца. Я что-то знал, я уже видел похожую сцену. У меня зазвенело в ушах, а рука потянулась к щеке, моей собственной, на которой после избиения мальчишками растеклась запекшаяся кровь. Но я вспомнил совсем другую сцену. Мама вздрогнула, когда папа попытался помочь ей подняться. В ее лице отразился ужас. По ней нельзя было сказать, что ее пытались спасти и защитить. Скорее ее пытались похитить силой! Почему же ее выражение лица казалось мне таким знакомым?

Чужак поднялся на колени, и отец пнул его больной ногой. Наверняка удар причинил папе больше боли, чем незнакомцу, но лицо отца исказилось гневом, а не болью. Я никогда раньше не видел его таким – а может, и видел! Внезапно я вспомнил сцену той ночи, когда отец отправился в город искать маму. Я помнил выражение ярости на его лице, когда он взял ружье и выбежал из дома. Как будто он хотел убить животное. Помню, как инстинктивно испугался за нее, как встал на его пути. Маленький сопливый мальчик, я стоял в дверном проеме, вцепившись в раму руками и ногами, словно звезда. Разъяренному отцу хватило одного взмаха лапы, чтобы оттолкнуть меня в сторону. Мамина паника, кровь, ее лицо, когда они вернулись через два дня. Он спас ее, сказал он. Но мама вовсе не выглядела спасенной. Она выглядела как человек, которого уже не спасти, который потерял всякую надежду на то, что сможет кому-то доверять. Она выглядела так же, как и сейчас!

Я посмотрел на человека на земле, чужака, городского жителя, которого должен был бояться просто потому, что он жил вне поселения. А потом на своего отца, который вырастил меня, но который вдруг стал таким же чужим и которого я, возможно, должен был бояться так же сильно.

Где же на самом деле обитало зло?

Я поднялся на ноги. У меня кружилась голова. Огонь, дым, незнакомые мужчины, внезапные воспоминания о той ночи – я не справлялся со всем этим. Я хотел добраться до мамы. Она висела между двумя мужчинами, наполовину в объятиях моего отца, который продолжал пинать лежащего на земле человека. Его глаза налились кровью. Он был в ярости, и я не сомневался, что он собирался убить незнакомца. Я развернулся и побежал сквозь дым в хижину, в комнату родителей. Ружье лежало за кроватью. Мой отец всегда держал его в своей спальне, у кровати. Для него ружье было словно второй женой. Я схватил ружье и побежал обратно на улицу, накидывая на себя ремень. Я не держал его в руках с тех пор, как выстрелил из него в Бунтаря. Человек на земле увидел меня первым. Едва завидев дуло оружия, он закричал в таком ужасе, что отец отпустил его и изумленно огляделся. Но я целился не в незнакомца. Тот меня не интересовал, потому что он больше не представлял угрозы для мамы. А может, и никогда не представлял. Дуло ружья смотрело на моего отца, а он смотрел на него в недоумении. Мама была рядом с ним. Он держал ее за руку, чтобы она не упала или, возможно, чтобы никогда ее не отпускать.