Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 129 – Элен Бергман

Я медленно покачал головой, и мой вердикт прозвучал сухо:

— Маловат.

Я развернулся к Доннхаду, и в моём голосе зазвенела сталь, не терпящая возражений.

— Сэр Доннхад.

Он мгновенно выпрямился, ловя мой взгляд.

— Да, ярл?

— Найдите для нас достойное пристанище, — я обвёл рукой скудные стены. — Нас ждёт труд, масштаб которого не терпит этих тисков.

Доннхад на мгновение замер, погрузившись в лабиринты собственной памяти. Я видел, как он мысленно перебирает ключи от каждой двери в этом замке. Наконец, тень узнавания озарила его лицо.

— Есть такое место, ярл, — произнёс он с внезапной уверенностью.

— Где же?

— В западном крыле, на первом ярусе, — он утвердительно кивнул. — Малый зал совета старших воинов. Просторная палата, помнящая ещё звон великих побед.

Я коротко кивнул, принимая его предложение:

— Подойдёт.

В коридоре уже гремел рокочущий бас Бьёрна, перекликавшийся с отрывистыми фразами Орма. Мои люди были близко, и энергия действия уже наполняла воздух. Я посмотрел на Доннхада, и в моём жесте была вся полнота власти:

— Веди нас.

Не дожидаясь ни поклонов, ни лишних слов, я широким шагом направился к выходу, навстречу новому дню и великим переменам.

Малый зал совета встретил меня гулким простором, и это первое впечатление легло на душу добрым предзнаменованием. Я переступил порог и замер в самом сердце комнаты, меряя взглядом крепость стен и высоту сводов. Древняя каменная кладка, тронутая сединой веков, всё ещё стояла незыблемо, а окна — непривычно широкие для сурового замка — впускали в сумрак щедрые потоки утреннего света.

— Весьма недурно… — негромко обронил я, впитывая дух этого места.

Стол, сиротливо замерший в центре, показался мне тесноватым, но в уме я уже набрасывал чертёж нового, дубового, способного выдержать груз любых замыслов. Три массивных стула и пара длинных скамей довершали скудное убранство — для первых шагов этого было более чем достаточно.

Пока я обживал взглядом простор, в залу потянулись мастеровые. Каждый сжимал в руках деревянную дощечку — грубый инструмент памяти, на котором угольком или острием ножа привыкли запечатлеть подённый труд.

Я медленно прошёл вдоль стены, присматриваясь к шероховатости камня, и вдруг замер. Одна из стен, оштукатуренная светлой известью, сияла в лучах солнца, словно чистый лист, ждущий своего летописца.

Губы мои тронула дерзкая усмешка.

— То, что нужно.

Я подошёл к очагу, выудил из остывающей золы острый кусок угля и вернулся к стене. Под недоумёнными взглядами людей, затаивших дыхание, я прижал чёрную метку к белизне извести. Первая линия легла уверенно и жёстко, прорезая тишину, а за ней, одна за другой, начали рождаться контуры нашего будущего.

Первое задание было лаконичным и суровым, как удар топора по дубу. Я прижал уголь к извести и размашисто очертил контуры ложа.

— Начнём с малого, — мой голос гулко отразился от сводов. — Кровать в наших покоях изжила свой век. Мне нужно иное.

Я быстро, уверенными штрихами, перекроил форму:

— Шире. Длиннее. Крепче. Сложите её так, чтобы она стояла веками. Я вновь прижал уголь к стене, и под его острой гранью начали рождаться очертания спинки — высокой, величественной, достойной конунга.

— Изголовье должно быть мягким, — произнес я, обводя контур. — Оббейте его лучшим гобеленом из тех, что привёз Бьёрн. А внутрь… — я на мгновение задумался, — внутрь положите прочёсанную шерсть или конский волос. Чтобы спина не знала камня.