Книга Развод. (Не) вспоминай меня, страница 2 – Марина Ремарк

* * *

Три года спустя.

Запах больницы — хлорка, дешёвый антисептик и затаённый страх. Он пропитал одежду, волосы, мысли. Преследовал меня две недели — с того звонка, что его машина вылетела с трассы. Реанимация. Кома.

Я шла по коридору частной клиники. Каблуки стучали по плитке — резко, ритмично. Как метроном, отсчитывающий секунды до неизбежной катастрофы.

В палате номер четырнадцать лежал мой муж. Юридически — всё ещё муж. На развод мы подали три года назад, той же осенью, и так и не довели до конца. Суд тогда отвёл нам месяц на примирение — формальный срок, который полагалось просто переждать. Мы пережидали его до сих пор. Месяц растянулся в трёхлетнюю тяжбу о разделе. Склеить пепел, оставшийся от десяти лет, так никто и не пытался.

Я открыла дверь.

Артём спал.

Он лежал, откинувшись на подушки. На виске белела повязка. В резком свете ламп его лицо казалось восковым — бледным, осунувшимся, младше, чем я его помнила, будто авария соскоблила с него все три года разом. Грудь поднималась и опадала ровно. Спокойно. Так спят люди, которым нечего скрывать.

Я села в кожаное кресло у окна. Подальше от кровати. Поставила сумку на колени и стала ждать — сама не зная чего.

Две недели. Реанимация, кома, коридоры, дрянной кофе из автомата, врачи с осторожными лицами. Две недели я почти не спала. И здесь, в стерильной тишине палаты, под мерное чужое дыхание, усталость наконец взяла своё. Веки налились свинцом. Голова сама собой опустилась на плечо.

Я задремала.

— Вера...

Голос выдернул меня из темноты. Хриплый, надтреснутый, будто им долго кричали в пустоту. Я вздрогнула и открыла глаза.

Артём смотрел на меня. Проснулся. Его правая рука — свободная от капельницы — тянулась ко мне через промежуток между креслом и кроватью. И лицо его преобразилось так, как не преображалось годами. В глазах вспыхнул свет. Тёплый. Искренний. Почти детский.

Моя ледяная броня дала предательскую трещину.

— Ты проснулся, — сказала я, не двигаясь с места. Голос вышел ровным. Слишком ровным.

Он не заметил моего холода. Или просто не смог его считать.

— Подойди. Пожалуйста.

Я пересела на край жёсткого стула, ближе. Артём перехватил мою ладонь — горячими, живыми пальцами, сжал осторожно, словно я была из тончайшего стекла.

— Врачи говорят, я счастливчик, — он слабо улыбнулся. — Говорят, я мог не проснуться.

— Мог, — подтвердила я ровным голосом. — Но ты проснулся.

— Я помню только, что люблю тебя.

Его голос дрогнул. Он смотрел на меня с таким обожанием, что мне на мгновение стало физически тошно.

— Я открыл глаза и испугался, что тебя нет рядом. Помню нашу однушку на Профсоюзной. Помню твой день рождения на той крыше — дешёвое шампанское и вид на МГУ. Помню, как ты плакала, когда мы купили ту старую «Мазду».

Он не помнил.

Марк, его невролог, объяснил мне это вчера. Ретроградная амнезия. Последние три года стёрты под чистую. Удар стёр Алису. Стёр его уход. Стёр «ресурс».

Для него мы всё ещё были той парой из однушки, которая верила, что впереди — только счастье.

— Я так тебя люблю, — прошептал он, поднося мою ладонь к губам.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри ворочается нож памяти. Старый, зазубренный.

Он целовал мои пальцы. Смотрел глазами человека, который никогда не совершал предательства. Который не топтал мою душу и не называл меня «активом».