Книга Пенрик и Дездемона. Книга 1, страница 72 – Лоис МакМастер Буджолд

И все ли твои пальцы при тебе, глупец? На этот вопрос он мог ответить. Он сел, выпутавшись из шкур – медвежьих, овечьих, других, менее очевидного происхождения. Его руки онемели и распухли, но не побелели и не почернели. Правая нога превратилась в темно-лиловый синяк от колена до раздутой лодыжки; он не мог понять, сломана ли она, но двигалась она с трудом. Определенно растянута. Три пальца на правой ноге сочились жидкостью, как при ожоге. Левая нога выглядела не хуже, чем руки.

Сколько времени он потерял? Весь вчерашний день? Встревоженно выпрямившись, он прищурился и начал привычно пересчитывать красные шрамы, пересекавшие его руки. Двадцать пять, плата за ужасный побег. Было ли их двадцать пять при последнем подсчете? Да. Потерял ли он день, забыл ли обагрить кровью свой нож, как ленивый фермер забывает накормить свинью, умирающую от голода в свинарнике? Потерял ли он… все? Он достал лезвие из ножен, покачал на руках, словно ребенка, встревоженно напевая. Напряг чувства так же болезненно, как напрягал тело. О счастье, слабое тепло еще гудело… он не знал, следует ли благодарить за это какого-либо бога. Или поблагодарит ли какой-либо бог его когда-либо. Кто знает. На протяжении двадцати пяти дней он не осмеливался молиться.

За исключением этого. Он пересчитал шрамы, пытаясь вспомнить, какую руку использовал в последний раз. Он строго чередовал руки, чтобы дать ранам зажить. Существовал постоянный риск инфекции. Скоро снова придется наточить нож, чтобы облегчить процесс. Сейчас правая рука дрожала меньше; значит, левая. Он собрался с духом, закрыл глаза и сделал разрез: неглубокий, под углом. Начал глубоко дышать, ожидая, пока голова перестанет кружиться, а тошнота уляжется. Снова открыл глаза. Кровь текла неторопливо, но, быть может, если сдавить рану, наберется достаточно, чтобы не пришлось делать второй…

Дверь хижины со стуком распахнулась, и он вздрогнул сильнее, чем от пореза. Размытые силуэты закружились на фоне яркого горного воздуха. Он сморгнул слезы, вызванные скорее резким светом, чем порезом на руке, и фигуры превратились в женщину, закутанную в плащ из овчины, с небольшим полотняным мешком и медным кувшином, и мужчину в кожаной одежде и жилете из овчины, шерстью внутрь. Пес вскочил и было зарычал, но умолк и несколько раз стукнул хвостом, признавая вошедших.

Увидев, что больной сидит, женщина сказала:

— О, ты очнулся. – А потом, подойдя ближе, воскликнула: – Что ты делаешь?

Он хотел спрятать нож и руки под шкуры, но не решался прервать начатый процесс.

— Не подходи! – приказал он и, когда она устремилась к нему, повторил: – Не подходи.

Пес напрягся, вздыбив шерсть на спине. Женщина остановилась, в ужасе глядя на Инглиса. Рука мужчины замерла на рукояти рабочего ножа, висевшего на поясе.

Прошептав себе под нос слова, которые должны были помочь сосредоточиться, но сейчас не сработали, он провел лезвием ножа вверх-вниз по руке, тщательно смочив его липкой кровью. Хватит ли этого еще на один день? Кажется, слабое гудение усилилось. Да. Может быть. Возможно, достаточно было одной-единственной капли, но он не мог рисковать. Он держал нож на коленях, пытаясь оградить от потрясенных взглядов незваных гостей. Когда кровавые разводы станут коричневыми и слоистыми, когда из них уйдет вся жизнь, он сможет очистить лезвие и снова убрать.