Книга Берсерка, страница 115 – Наталья Петренко

Олаф привык подниматься первым, едва развиднеется. Вот и сегодня он переложил Торвейг на бок и вышел на палубу, глядя в светлеющее небо. Бросил за борт кожаное ведерко, вытащил, обрушил себе на голову поток морской воды. Перекинулся парой слов с кормщиком, сменяя его, сам взялся за прави́ло. Стоял и радовался, сам не зная чему. Кому расскажи – засмеют, а вот поди ж ты.

На палубу выскользнула Рансу, Олаф обернулся.

— Спасибо, – просто сказала финка.

Олаф пожал широкими плечами: было б там за что благодарить.

Вечером Торвейг сама подошла к Олафу Кривому, не таясь взяла его за руку, кивнула на деревянную лестницу вниз: пойдем, мол. От нее не укрылись усмешки мужчин, берсерка с вызовом подняла голову. Ну, говорите, кому неймется?

Не сдержался один лишь Хакон, но позже. Видно, уязвленная гордость жгла. Так и сказал: охота, мол, тебе, юной девушке – со стариком? Торвейг ответила, что всяко лучше, чем с засранцем. Рансу-финка ей передала, что слышала про чашу.

С Олафом ей было спокойно и хорошо, как в отчем доме. Не зря вещая Рансу назвала его хорошим человеком. А что глаза нет – ну так что глаз. Зато у Олафа, проведшего без малого четверть века в боях и походах, иссеченное шрамами тело тверже железного дерева. Широкие плечи, крепкие руки. Торвейг ведь не замуж за Кривого собирается, в конце концов! Она вообще не собирается замуж. Говорить будут, тот же Хакон, языки чесать. Так разве до сих пор про нее мало болтали?

— Олаф, а у тебя есть дом? – спросила Торвейг. Она лежала ухом на груди викинга, слушая, как бьется его сердце.

— Нет. Я сирота. Таким, как ты, не понять.

— Каким – таким?

— Ярловым дочкам, возжелавшим путешествий и подвигов. Я ведь знал одну такую. Воительница, язви ее…

— Из Гардарики, да? – Девушка приподнялась на локте.

— Нет, наша. – Олаф убрал волосы Торвейг со своего лица. – Отец-ярл подарил ей собственный корабль, дал под начало хирд. А звали ее… Гуннхильд, кажется. Дочь Торварда, он уже давно умер. Чему ты смеешься?

— Ты говоришь о моей матери. Правда, она красавица?

— Красавица, – согласно кивнул Олаф. – Только вот…

— Что? – изменившимся голосом спросила Торвейг.

Свернувшаяся клубочком у порога финка подняла голову, сон ее был чутким, как у птицы. Рансу уловила перемену в Торвейг, будто заслышала вдали громовые раскаты, поспешно вскочила.

Олаф замялся, сгорбил широкие плечи, провел рукой по стриженой бороде. И какая только нелегкая потянула его за язык!

— Нет у тебя больше дома, Торвейг. Винтерхейм выгорел дотла.

Торвейг встала. Не заплакала, не закричала. Вытянула руку, как слепая, отодвинула Рансу, переступила порог. Прямая спина, застывшее белое лицо, остановившийся взгляд.

— Ты куда?!

Олаф дернулся было за ней, но в этот момент раздался рев Эйольва-конунга:

— К оружию!

«Льву волн», привыкшему охотиться, случалось и самому становиться добычей. Немало вождей поклялись о голове Эйольва, немало купцов, ограбленных им, готовы были одарить золотом и серебром того, кто пустит драккар морского конунга на дно.

Одним богам ведомо, как кормщик разглядел в ночном мраке чужой драккар со спущенным парусом. На мачте висел круглый щит, развернутый выпуклой стороной. Быть сече! Берегись, Эйольв!

За первым противником крался второй: выкрашенная в черный цвет длинная хищная снекка несла на своем борту три десятка воинов, изготовившихся к битве. На драккаре было вдвое больше.