Книга Храмовница, страница 7 – Елена Тимофеева

Подбежала Вильма, упала на лавку, схватила со стола кувшин с медовухой, плеснула в чарку, выпила до дна. Обмахивая разгорячённое лицо краями платка, повернулась к Демире, расхохоталась, обняла её одной рукой.

— Соловей, как тебе не стошнилося, — сильным грудным голосом завела скабрёзную песенку, — во сыром бору сиднем сидючи, всё–то петь-щебетать тёмной ноченькой песню длинную-заунывную…

Демира рассмеялась. Скалозубка-сестрица в её огород бросила камешек, её спрашивала, как не притомили десять лет обрядов да молитв, как так жить можно, от мира отрекшись?

Что она понимает, глупая! С чем сравнить каждодневную радость встречи восхода, когда припадаешь к нови дня, ловя руками и сердцем солнечные лучи, принимая в себя свет, упиваясь им! Лишь птице дозволено познать то блаженство, когда белые крылья возносят навстречу Светилу! А Вильма, что сытая холёная кобыла, поесть послаще любит да жеребца покрепче, и невдомёк ей, что не наперёд телу утеха потребна, а прежде разум благости жаждет.

Отрок подошёл, годов десяти, испросил благословения. Демира встала, подняла руки над головой мальчика, прочитала молитву. Первый день в родной деревне иссякал, уходил в сонную воду реки. Ещё много их будет, пока осины не начнут ронять красные листья.

Она придвинулась ближе к дедушке, прижалась щекой к его худому плечу, закрыла глаза. Хвала богам, она дома. На всё долгое лето. До осени.

Щедрым выдалось лето, травы уродились сочные, высокие, ягод сладких вдоволь леса подали, дожди шли в нужный час, наливали репу, капусту и лук в огородах, спела пшеница и рожь на полях, отцветали льны. Люди радовались богатой страде да хвалу Солнцу возносили. Что вспомогло, как не приход в деревню новой жрицы? Её свет, её сила пособничали благоденствию мирян. Золотой бог не жалел тепла для праведников.

Споро управлялись с делами в дому три сестры, с покосом рано закончили, высушили и сложили сено, напасли малины и полуницы. Вечерами Рика убегала гулять с девками да парнями, возвращалась под утро, а днём падала на сеновал и спала, как убитая. Демира лишь плечами пожимала, стоит ли так истощать себя, в чём тут радость, бродить за деревней да песни орать до рассвета? Они с Зофьей вечера дома проводили, сидели с дедушкой на крыльце, починяли одёжу или вязали, вышивали пояса и рубахи и слушали сказы, запас коих никогда не иссякал в стариковой памяти.

Липень-страдник к завершению подходил, готовясь уступить место жнивню-месяцу, когда пришёл в селение заплутавший скальд. Мужик с полвека поживший, с рыжей бородою, куда время заплело седые нити, с власами, спереди на плечи падающими, позади в косу убранными. Рубаха на нем была крепкая, льняная медными монетками расшитая, а штаны старые, протёршиеся на коленях, кожаными заплатами починеные. С оружием пришёл, лук и колчан со стрелами на плече висели, длинный кинжал крепился к поясу. Странствуя так, слагая песни, переходя лесами из веси в весь, тем себя и кормил, что мелкого зверя бил да птицу.

По обычаю свели его в избу родоначальника. Дедушка сам затопил баню, Демира на стол собрала, хмурясь, ожидая Зофью. Уж смеркалось, а девка всё с рыболовни не воротилась. Тоже с парнями у околицы зубоскалит, с Рики пример дурной взявши, о делах забывши? Кто ж гостю рубаху помоет да починит, вон на рукаве прореха! Ей, жрице Солнца, мужскую одёжу в руки брать не дозволено, замарается.