Книга Прелестная женщина: Записки судебного следователя, страница 93 – Михаил Фролович Чулицкий

— Мне достаточно теперь три рубля на пропой. Остальные украдут у меня в ночлежном доме. Через неделю приду и еще три рубля возьму.

Чиновник принял в нем участие, купил ему сапоги и приличное платье.

Через неделю он явился снова совершеннейшим оборванцем и босой.

— Где же твое платье?

— Пьяного обобрали.

Опять ему куплено было платье и сапоги и выдан рубль на похмелье.

Прошло недели две, и о нем ничего не было слышно. Вдруг неожиданно встречает его чиновник на улице чуть не голого.

— Где же ты пропадаешь?

— Да что! Спился совсем. Несчастье мое эти деньги. Лучше бы я взял тогда только пять рублей. Пропьянствовал бы тогда дня два и опять работал бы. Не надо мне больше ваших денег. Не трудовые они!

Рассердился чиновник, надоело ему с ним возиться, и он сразу отдал ему все его деньги.

— Ну теперь, если сегодня же у меня их не украдут, я окончательно пропал! – заявил пропойца и, небрежно сунув деньги в дырявый карман, направился прямо в трактир.

Сердобольная русская душа при встречах на улице с каждым из описанных трех типов тотчас же доставала монету из кармана для подачи бедному нищему. Между тем ни один из них не нуждался в помощи денежной. Один – профессионал, другой – богач, третий – пропойца!

Как не вспомнить при этом указ Петра I, которым предписывалось нищих отправлять – здоровых на работы, больных в богадельни, а лиц, дающих нищим деньги, подвергать штрафу.

Доставлен был по этапу в Кронштадт задержанный за бесписьменность^[6] в одном из южных городов России человек лет сорока, который назвался кронштадтским мещанином. При расспросах в полиции он заявил, что в Кронштадте он никогда не был, назвался кронштадтским мещанином только потому, что хотелось побывать в этом городе и посмотреть, действительно ли он изображает собой точку, как отзываются о нем моряки, и что он бродяга, забывший свою фамилию.

Судебному следователю, добивавшемуся открыть его звание и предъявлявшему к нему требование назвать свою фамилию, он ответил, что фамилий у него много.

— Если для вас, господин судебный следователь, безразлично, – говорил он, – пусть буду по вашему выбору Иванов, Петров, Сидоров и так далее. Если вы сердитесь, назовите Тигровым, Львовым, Пантеровым, Гиеновым. Презираете меня – тогда я Насекомов, Блохов, Клопов. Вы про́сите сказать откровенно, по душе. Извольте. Я Несчастливцев, хотя в тюрьме прозвали Весельчаком.

Весельчаком называли его арестанты потому, что он с утра до поздней ночи балагурил, давал всем названия и постоянно пел песни.

Узнав, что он грамотный, арестанты стали просить его писать письма. Он с удовольствием согласился и начал строчить, но письма его многим не понравились. Он писал не то, что ему диктовали, а из своей головы и в юмористическом направлении. Молодые же арестанты приходили в восхищение от его слога и просили писать им позабористей.

По просьбе молодого парня, бывшего маркера, он написал его возлюбленной следующее:

«Дорогая моя! Желаю, чтобы письмо мое не скиксовало и с треском влетело бы в твою душу, как шар в лузу. Намерение мое не фукс, а крепко, как вновь натянутое сукно на биллиарде. Ты удачно срезала мое сердце, приперла к бортам все мои чувства и стушевала все мои мысли. Во сне и наяву ты стоишь передо мною, как пятнадцатый шар над лузою, а я метаюсь из угла в угол, как шар между бортами. От скуки, что не вижу тебя, мое лицо похоже на желтый шар, а сам, как кий без наклейки, никуда не гожусь. Весь мир опостылел, как пять очков на себя. Даю вперед обещание, что супружество наше пойдет тихим накатцем без споров и клопштосов. Можешь надеяться, как на аспидную доску. Не отбивай моей надежды и не делай оттяжки моему сердцу, так как отказ поразит мои чувства с карамболями. Целую тебя столько раз, сколько очков в пирамидке».