Книга Не проси, страница 38 – К. Блэквуд

Он подставил лицо. Касание было тёплым. Мир слева не почернел. Он просто исчез. Будто кто-то аккуратно вырезал из реальности половину комнаты, половину Механизма, половину будущего. Боли не было. Только внезапная тошнота и ощущение, что из головы вынули не глаз, а способность быть целым. Виктор от неожиданности упал на колени. Правым глазом он заметил то, чего раньше не замечал.

В глубине Механизма, за ходящими поршнями и медными дугами, стояли люди. Не совсем люди — остатки людей, вплавленные в металл. Лицо без нижней челюсти. Женщина с пустыми глазницами. Обрубок плеча с кистью, которая всё ещё шевелила пальцами. Кто-то смотрел на Виктора. Кто-то, кажется, пытался предупредить.

— Не обращай внимания, — сказал Механизм. — Это просроченные обязательства.

Слова прозвучали так, будто речь шла не о людях, а о папках, которые забыли утилизировать.

— Они живы?

— Формулировка некорректна.

— Мертвы?

— Формулировка недостаточна.

Одно лицо, почти скрытое между трубами, шевельнуло губами. Виктор не услышал звука, но понял слово. Беги.

— Платёж принят, — сказал Механизм.

Циферблат качнулся. Второе деление вспыхнуло и погасло.

— Исполнение продлено. Приятного дежурства, сторож.

Когда Виктор поднялся наверх, в журнале уже была новая запись:

«02:43. ОБХОД. ДОГОВОР ПРОДЛЁН. ВСЁ ТИХО». Ниже, его собственным почерком, хотя он точно ничего не писал, стояла ещё одна строка:

«Я САМ СОГЛАСИЛСЯ».

Виктор быстро взял ручку и попытался зачеркнуть. Чернила не легли на бумагу. Журнал не принимал исправлений. Станция молчала.

И это молчание пугало его сильнее потери глаза.

Часть 5. Просрочка

Первые недели после второго платежа Виктор почти поверил, что чудеса бывают настоящими. Аня просыпалась сама. Без крика, без того страшного синеватого оттенка губ, после которого Виктору каждый раз казалось, что он уже опоздал.

Она ела. Спорила из-за шапки и опять просила шоколадки на ужин. Злилась, когда он слишком часто трогал её лоб, проверяя температуру. В квартиру снова вернулось ощущение жизни и детской радости - забытые носки под батареей, обиженное молчание из-за невкусной каши, раздражённое «пап, ну не смотри так». И от этого Виктору временами становилось страшнее, чем от станции. Потому что теперь срок был даже у обычного.

Он стоял на кухне, сжимал кружку обеими руками — одной целой и одной уже не совсем — и смотрел на дочь так, будто боялся моргнуть. Стоило моргнуть, и всё могло исчезнуть: румянец, голос, тепло маленьких ладоней, её раздражённое «пап, ну не смотри так».

Но она не исчезала и она была жива и здорова. Деньги продолжали приходить — небольшие, регулярные, безымянные. Так приходят не зарплаты, а подтверждения, что тебя пока не списали. Виктор старался не думать о станции, но получалось плохо.

По ночам он слышал её даже дома. Не ушами — телом. Низкий ровный гул начинался где-то под полом, под старым линолеумом и корнями зимних деревьев. Гул был тихий, почти приятный. Как будто огромный двигатель работал на холостом ходу и ждал, когда его снова нагрузят.

Иногда Виктор просыпался с ощущением, что кто-то пересчитывает его пальцы.

Раз.

Два.

Три.

Пауза.

Четыре.

Потом где-то в темноте щёлкал невидимый счётчик, и он вскакивал с кровати , насквозь мокрый от пота, прижимая искалеченную руку к груди.