Книга Не проси, страница 150 – К. Блэквуд

Потом понял. Не лицом она напомнила Тию. Не голосом. Не возрастом. Тем, как стояла между страхом и просьбой. Белый этаж тоже понял что-то. Слишком поздно.

Когда Сергей Петрович снял очки, коридор за лифтом дрогнул. Там, в глубине белизны, сущность увидела не человека в тёмном костюме и не сотрудника технического надзора. Она увидела дверь, за которой шевелилось первое, древнейшее, голодное до солнца.

И отступила. Ненадолго. Всегда ненадолго.

После таких случаев он возвращался в Вечную Ночь один.

Архив встречал его тихо. В дальних помещениях шуршали страницы. За закрытыми дверями скреблись объекты, которым нельзя было давать точное время. В комнате печатей горели лампы без масла. Удерживающие докладывали коротко. Смотрители просили новых инструкций. Полевые группы приносили вещи, которые лучше было не трогать без перчаток.

Сергей Петрович слушал, ставил отметки, исправлял формулировки.

«Контроль нарушен».

«Периметр восстановлен».

«События нет».

Каждая фраза была маленькой дверью. И каждая держалась на нём.

Иногда ночью — если это можно было назвать ночью в месте, где не было утра, — он садился в самой старой комнате Архива. Там, где на каменном столе лежали первые записи Сехема, медная нить Неферет и свёрток с крошкой хлеба, давно ставшей чёрной, но не исчезнувшей.

Он снимал очки. Темнота в его глазах двигалась. Не красиво. Не величественно. Она просто ждала. Сергей Петрович клал ладони на стол, поверх старых знаков, и говорил на языке, который почти забыл человеческий мир:

— Не сегодня.

Он вспоминал своё прошлое. Семью, которую он пытался спасти, и не смог. Сожаление и боль, даже спустя века, до сих пор жгли его сердце, хотя оно уже не принадлежало только ему.

Голод внутри него слушал. Не подчинялся.

Это было всё, чего удалось добиться за тысячелетия.

Эпилог. Не проси

После Белого этажа Сергей Петрович долго не возвращался к людям.

В больнице решили, что была авария с лифтом, короткое замыкание, нервный срыв персонала и нарушение внутреннего регламента. Главврач подписал бумаги, не читая. Римма Петровна потом сказала, что впервые в жизни видела, как государственная медицина с такой скоростью делает вид, будто ничего не произошло.

Лиза Ларина уволилась через месяц.

Не сразу. Сначала отработала несколько смен днём. Ходила по коридорам, мерила давление, ставила капельницы, отвечала родственникам и ни разу не подходила к служебному лифту ближе чем на десять шагов. Потом принесла заявление. Римма Петровна прочитала, хмыкнула и сказала:

— Умная.

Лиза ждала, что старшая добавит что-нибудь резкое. Про слабость. Про то, что никто не выдерживает. Про то, что уйти всё равно не получится. Но Римма только сунула ей в карман леденец.

— На всякий случай.

Лиза не выбросила его.

Через три дня она нашла у себя в сумке старую больничную бирку. На ней не было имени. Только маленькая отметка: чёрный треугольник и закрытая дверь. Лиза долго сидела на кухне, держа бирку двумя пальцами, потом положила её в коробку с документами отца. Больше папка не появлялась. Иногда ей снился белый коридор. Иногда — отец. Но во сне он стоял далеко, у окна, и не звал её. Только поднимал руку: не «иди сюда», а «оставайся там». Этого было достаточно.

Сергей Петрович узнал об этом из отчёта. Отчёт был короткий.

Служебная запись N.A. / объект БЭ-43:

«Инцидент с Лариной Е. С. закрыт. Смотритель Р. П. оставлена на объекте. Периметр удержан». Он поставил подпись внизу. Не своим первым именем. Его уже почти никто не знал.

На краю своего стола он заметил новую папку. Её принесли из нижнего Архива утром, хотя в Вечной Ночи утро было только служебным словом. На листе внутри стояла пометка красным:

«Первый договор действует. Печати слабеют».

Ниже — ещё одна строка, добавленная уже другой рукой:

«Запросить решение основателя».

Сергей Петрович долго смотрел на это слово. Основатель. Когда-то он был мужем. Отцом. Писцом, который умел считать воду. Потом стал клеткой. Потом дверью. Потом человеком, которому сущности уступали не из страха перед ним, а из страха перед тем, что могло посмотреть через него наружу.

Он взял красный карандаш. Подумал. И написал под отчётом:

«Решение отложить. Периметр удерживать».

Внутри него Первый Голод шевельнулся, не тревожно, но настойчиво. Он помнил про первый договор. Сергей Петрович надел тёмные очки и захлопнул папку. За дальней дверью Архива что-то медленно провело когтем по внутренней стороне печати.

Сергей Петрович не поднял головы.

— Впереди ещё вечность. Не проси. — сказал он.

И дверь, скрипнув, удержалась.