Книга Жена с характером. Развод для попаданки, страница 2 – Мария Шарикова

стены, увешанные портретами предков. Половики глушили шаги, и тишина была такой плотной, что

слышно было, как тикают часы внизу, в холле.

Грейсон не знал, зачем он пошёл в сторону восточного крыла. Может быть, ноги сами несли его

туда, где располагалась комната Аурелии — её выделили в гостевой половине, поскольку свой

дом в этих краях у неё был, но ехать накануне свадьбы в Лондон не имело смысла. Он не

собирался нарушать приличия. Он просто хотел пройти мимо её двери, представить, что она там,

за дубовой дверью, спит или, может быть, тоже не спит, и от этого ему станет легче.

Но он не дошёл до её комнаты.

Потому что, проходя мимо малой гостиной, выходившей окнами в оранжерею, он заметил, что

дверь приоткрыта, и из-за неё пробивается слабый свет. Он знал, что слуги уже закончили

уборку в этой части дома. И он знал, что Аурелия любила оранжерею, особенно поздно вечером,

когда в ней зажигали лампы и стеклянные стены отражали сотни маленьких огоньков, создавая

иллюзию звёздного неба.

Он хотел окликнуть её. Он хотел войти и сказать что-нибудь неловкое, например: «Я тоже не

сплю» — или: «Вам не холодно?» или даже: «Я не могу дождаться завтрашнего утра». Он хотел

увидеть её улыбку, ту самую, редкую, которая появлялась только тогда, когда она забывала о

своём горе или о своей печали, которая делала её лицо почти прекрасным.

Вместо этого он замер на пороге.

Потому что она была не одна.

Он узнал его сразу. Николас Фэрбенкс. Художник, которого его мать наняла для написания

свадебного портрета — подарка молодожёнам. Художник без титула, без состояния, без имени,

которое стоило бы упоминать в одном ряду с Хоторнами. Сын разорившегося торговца шерстью,

который пробился в общество благодаря таланту и наглости, которую в Лондоне называли

«артистическим темпераментом».

Фэрбенкс стоял слишком близко к Аурелии. Он держал её за руку. Хотя нет, не так. Он держал

её за запястье, и она не вырывалась. Она стояла неподвижно, с опущенной головой, и свет

лампы падал на её волосы, делая их похожими на расплавленное золото.

— Я прошу вас, — услышал Грейсон её голос. Тихий. Почти умоляющий. — Уходите. Завтра моя

свадьба.

— Я знаю, — ответил Фэрбенкс, и в его голосе было что-то такое, от чего у Грейсона свело

челюсть. — Именно поэтому я здесь, моя дорогая. Это ваш последний шанс. Вы не можете

выходить за него. Он скучный, богатый, надменный болван, который будет смотреть на вас как

на дорогую картину, а не как на женщину.

— Вы не имеете права…

— Я имею право говорить правду. Вы это знаете. Вы знаете, что между нами было.

Грейсон хотел войти. Хотел схватить этого наглеца за шиворот и вышвырнуть вон, в дождь и

грязь, где ему и положено быть. Но что-то удержало его. Желание услышать, что скажет она.

Желание убедиться, что она сейчас оттолкнёт этого человека, назовёт его лжецом, призовёт

слуг.

Она не сделала ничего из этого.

Она подняла голову, и в свете лампы Грейсон увидел её лицо. Оно было бледным, глаза

блестели от слёз, которые она сдерживала из последних сил. Она посмотрела на Фэрбенкса

долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что Грейсон не мог понять. Не любовь. Не

страх. Что-то другое. Отчаяние? Покорность?

— Вы обещали мне, что никому не скажете, — произнесла она.