Книга Бывший, которого невозможно заблокировать, страница 74 – Мариэль Сальвия

Смерть принял его душу, лёгкую, чистую, догоревшую до конца, и у самой границы перехода Аймар обернулся и подмигнул Смерти, как подмигивают попутчику.

Такого не случалось с ним никогда.

Смерть вернулся в мастерскую через девять дней. Дела у него там не было, но впервые за всё его существование у него где-то не было дела, и он пришёл без него, не умея объяснить себе зачем.

Девушка тесала надгробие для старика. Она почувствовала появление Смерти сразу, повела плечом, как от сквозняка, и сказала в пустоту:

— Если ты за мной, то ты рано. Если в гости, то там, на лавке, квас. Правда, не знаю, пьёшь ли ты.

— Не пью, — сказал Смерть. И, помолчав, добавил слово, которого не произносил ни разу за тысячи лет, потому что оно предполагало выбор, а у него не было выбора никогда: — Благодарю.

Так это и началось.

Смерть приходил в город чаще, чем требовали его дела. Стоял в мастерской у стены, смотрел, как она работает, и учился разговаривать. Заново, а вернее, впервые. Она звала его «Тихий гость» и разговаривала с ним, как с соседом с улицы, как с любым другим человеком, зашедшим теперь уже в её мастерскую. Она часами рассказывала про камень, который врёт под резцом, если его не слушать, и про заказчиков, которые просят «сделать покрасивее», и про то, что смерти она не боится с семи лет. Ведь бояться конца дороги глупее, чем не смотреть по сторонам, пока идёшь.

— Все боятся, — возразил однажды Смерть.

— Все боятся не тебя. — Она вытерла руки о передник и впервые посмотрела прямо туда, где он стоял. Безошибочно, глаза в глаза, хотя видеть его по-прежнему она не могла. — Боятся не успеть. Недолюбить, недоделать, недосказать. Ты просто приходишь, когда счёт ещё не закрыт, бывает совсем не вовремя. Вот на тебя всё и вешают. Несправедливо, по-моему. Ты как гонец, которого бьют за плохую весть.

— Меня никто никогда не жалел.

— Привыкай, — сказала она и вернулась к работе.

Зимой она показала ему эскиз углём, на выскобленной доске были нарисованы две ветви, сплетённые в кольцо. Одна с листьями, другая хвойная.

— Смотри. Живое и вечнозелёное. Одно умеет расти, другое умеет не облетать. По отдельности — это просто ветки. А сплетёшь, и они держат друг друга, и получается то, чему износа нет. Хочу такой узор на что-нибудь важное. Пока не знаю на что.

Смерть смотрел на доску очень долго. В узоре из двух ветвей было сказано о них двоих всё, для чего он за тысячи лет не нашёл слов, — и сказано походя, углём, левой рукой, между двумя заказами.

— На кольца, — серьёзно сказал он.

Она подняла на него глаза, и в мастерской стало очень тихо.

— Ишь ты, — сказала она наконец — точь-в-точь как старый Аймар. — А я думала, у вас там на переходах не делают предложений.

— Не делают, — согласился он. — Я первый. Не знаю, как положено.

— Никак не положено. — Она отложила уголь и вытерла руки о передник, и глаза у неё смеялись и блестели завораживающим чёрным огнём. — Положено же ответить или подумать? Думать я не хочу, уже много думала. Отвечаю, тебе «да». Только узор режу я сама, не доверю такое дело вечности, вечность не чувствует материала. Смерть тем более.

Весной он впервые показался ей, попробовал принять форму, плотную, зримую, тяжёлую, и простоял в ней целый вечер, к концу которого дрожал от усилия, как какой-нибудь несчастный смертный от лихорадки.