Книга Мой сосед - зверь, страница 24 – Рея Бёрн

Я не знаю о ней ничего. Имя. Как держит сигарету между средним и безымянным. Как не отводит глаза. Как стонет, когда ей хорошо. Вот и весь мой архив. Этого хватило, чтобы я остался до утра, и я не понимаю, что это говорит обо мне, и подозреваю, что ничего хорошего.

На кухонном стекле чёрные буквы, и самая большая — «НЕТ», написанное перманентным маркером наизнанку, и отсюда, изнутри, оно читается вывернутым. Смотрю на эти три буквы, и рот сам ползёт в ухмылку. Одёргиваю себя. Хватит.

Дверь у неё на одной защёлке. Ни цепочки, ни задвижки, дерьмовый язычок, который вышибается плечом за три секунды. Мужик, которого я вчера впечатал в бордюр, справился бы за две, и он ушёл на своих ногах, а значит, при желании может вернуться. Стою в прихожей, смотрю на эту дверь, и у меня сводит челюсть. Не моё дело. Я ей никто, у нас не было разговора, после которого я имел бы право лезть в её дела.

Если это ещё её дела.

Выхожу. Захлопываю за собой.

На лестнице набираю Руслану.

— Знаешь кого-нибудь, кто ставит замки? Нормальные, врезные, не эту хрень с язычком.

— Здрасте. Доброе утро тебе тоже, Эл. Какие замки?

— Дверные, Руслан. Врезные. С личинкой. Знаешь или нет?

— Знаю мужика. А тебе зачем, ты ж на съёмной?

— Не мне.

Пауза. Долгая. Я слышу, как у него в голове складывается картинка, и жду, и заранее знаю, во что она сложится.

— Эл…

— Скинь номер.

Сбрасываю. Выхожу во двор, где после грозы всё резкое и мокрое, солнце бьёт по глазам, с тополей капает, в лужах плавает сбитая листва. Сажусь на мотоцикл, завожу, и вибрация проходит через бёдра в рёбра.

По дороге в зал думаю о том, что вызову мужика и поставлю ей замок без спроса. Она взбесится, она из тех, кто бесится от чужих решений, я это понял ещё во дворе, в первое же утро. Будет стоять в дверях, скрестив руки, и смотреть своим взглядом, от которого мне одновременно хочется взять её за горло и целовать, пока не перестанет огрызаться.

Подъезжаю к залу, глушу мотор и обнаруживаю, что двадцать минут вёл байк по Москве и думал только о её двери.

И о том, какой у неё почерк на коробках, крупный, с нажимом, с наклоном влево. И о том, кто ей звонит по вечерам, потому что я видел через окно, как она прижимает телефон плечом и смеётся, запрокинув голову. Каждый раз одно и то же: из-за кого она так запрокидывает голову. Мысль тупая и собственническая, я это понимаю, и мне плевать, потому что от неё у меня кулаки сжимаются на руле, и содранные костяшки под пластырем вспыхивают болью.

Пластырь с ромашками. Бежевые полоски, мелкие белые цветы. Её пальцы клеили их в темноте. Я ломаю людям лица этими руками, а она нацепила на них ромашки, и в груди от этого проворачивается заржавевший механизм, который я сознательно не смазывал и трогать не собирался.

Иду в зал. Артём в раздевалке, и его взгляд цепляется за мои руки.

— Это что?

— Пластырь.

— С цветочками?

— Тебя ебёт?

— Решил, что кулакам силы маловато, и решил еще и обаяния навалить?

Молчу. Он ждёт и не дожидается.

— Бинтуй.

Он тянется к моим рукам, и я торопливо отдёргиваю.

— Только поверх.

Артём смотрит на меня долго, и в этом взгляде всё, что он хочет сказать и не скажет, потому что знает: я не отвечу. Бинтует поверх пластырей, затягивает, идём к груше.

Удар, удар, удар. Привычный ритм, от которого мир обычно сужается до двух рук и одной точки, до тупой честной работы, где нет места ничему лишнему.