Книга Свора: Твой сосед, страница 170 – Рея Бёрн

Его рука заползает под мою футболку. Ладонь ложится на живот, горячая, широкая, невозможная. Большой палец медленно, лениво чертит круги на коже ниже пупка. Гашу микрофон.

— Ками, а Ками, ты чего замолчала? — пишут в чате.

— Думаю, — я включаю микрофон ради одного слова и вырубаю снова, и мой голос на последнем слоге вздрагивает, потому что его пальцы скользят вверх, по рёбрам, к груди, накрывают её и сжимают.

Его рот спускается по шее. Целует позвонок за позвонком, оставляя мокрый след. Его вторая рука ложится на подлокотник кресла, и он медленно, неумолимо, как в слоу-моушен, разворачивает его, пока я не оказываюсь лицом к нему.

Он стоит на коленях. Перед моим креслом. Его лицо внизу, на уровне моего живота. Он смотрит мне в глаза снизу вверх, и в этом взгляде абсолютное, неразбавленное, невыносимое обещание.

Его пальцы ложатся на пуговицу моих джинсов. Снова.

Я смотрю на него. На его тёмные глаза, на тоннели, на ухмылку, которая сейчас не кривая, а мягкая, вопросительная. Он ждёт.

Он всегда ждёт.

Я молча приподнимаю бёдра.

Он стягивает с меня джинсы плавным движением. Потом бельё. Прохладный воздух студии обнимает обнажённую кожу, и по бёдрам бегут мурашки.

Его ладони ложатся мне на колени. Медленно разводят. Я чувствую себя одновременно невыносимо открытой и невыносимо защищённой, потому что этот мужчина на коленях передо мной не берёт. Он просит. Каждый раз.

Он закидывает мои ноги себе на плечи. Мои пятки упираются в его лопатки, твёрдые, горячие под тонкой тканью футболки. Его дыхание касается внутренней стороны бедра, и я непроизвольно вздрагиваю.

Он вводит палец. Один. Медленно, до последней фаланги, и этого прикосновения изнутри хватает, чтобы у меня перехватило горло, не от боли, а от плотности ощущения, от того, как точно он знает угол и глубину. Я открываю рот, и из него выходит тихий, надтреснутый звук, который категорически, ни при каких обстоятельствах нельзя транслировать на аудиторию в несколько тысяч человек.

Второй палец. Мои пальцы, все десять, все наконец свободные, впиваются в подлокотники кресла.

Я наклоняюсь к микрофону. Мой голос вибрирует, и мне требуется вся воля, всё самообладание, вся выучка трёх лет стримерства, чтобы сказать ровно:

— Срочный перерыв. Не теряйте.

Заставка. Микрофон выключен.

Я оборачиваюсь к нему. Он смотрит на меня снизу, с выражением человека, который только что выиграл войну и не собирается проявлять милосердие.

— Ты невынос...

Он подтягивает меня за бёдра к краю кресла и прижимается ртом.

Его язык, горячий, мокрый, настойчивый, ложится плашмя, широким движением снизу вверх, и проходит по всей длине, от входа до клитора, медленно, собирая вкус. Стальной шарик скользит следом, и от этого мои бёдра непроизвольно сжимаются вокруг его головы.

Он не даёт сжаться. Его руки разводят мои колени шире, фиксируют, и его язык возвращается к клитору мягкими, ритмичными, невыносимыми движениями. Кончик языка обводит, шарик проскальзывает сверху, губы смыкаются и мягко вбирают.

Моя рука находит его волосы. Я сжимаю их крепко, не сдерживаясь, и подаюсь вперёд, к его рту, навстречу, потому что тело отменяет любые решения разума, когда он делает так.

Он стонет. В меня. Вибрация его голоса проходит через язык, через мою плоть, через мой позвоночник и взрывается в основании черепа белым ослепительным шумом. Я запрокидываю голову и зажмуриваюсь, перед закрытыми веками всё красное, пульсирующее, горячее.