Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 33 – Рея Бёрн

Мы возвращаемся в клуб. Его рука — на моей пояснице. Собственническая. Нежная. Его.

Я — его.

Мы возвращаемся к нему. Молча. На мотоцикле, через ночную Москву, и я прижимаюсь к нему крепче обычного, и его свободная рука — левая, на секунду, на красном светофоре — ложится поверх моих сомкнутых рук на его животе, и сжимает.

В квартире — тихо. Он запирает дверь. Снимает куртку. Я снимаю свою.

Мы стоим в прихожей, и между нами — полтора метра и остаточное электричество ссоры, которая не развалила, а спаяла, и воздух — заряженный.

— Вера, — говорит он.

— Не говори.

— Что?

— Ничего не говори.

Я подхожу к нему. Кладу ладони ему на грудь. Чувствую сердце — быстрое, тяжёлое. Веду руки вверх — по шее, по челюсти, зарываюсь пальцами в волосы. Притягиваю его голову к своей.

Целую.

Не мягко. Не нежно. Жёстко, жадно, собственнически — так, как он целует меня, когда хочет, чтобы я забыла своё имя. Мой язык — в его рот, и мои зубы — на его нижней губе, и кольцо — я задеваю его языком, и металл — холодный, гладкий — скользит по моему языку, и он стонет, и этот стон — моя добыча, моя победа.

— Вера, — он хватает меня за бёдра. — Что ты —

— Молчи.

Я толкаю его. Назад, вдоль коридора, в спальню. Он позволяет себя толкать — он вдвое сильнее меня, и мы оба это знаем, и то, что он позволяет — выбирает позволить — делает меня мокрой мгновенно.

Его ноги упираются в край кровати. Он падает — на спину, на тёмные простыни, и я стою над ним, и он лежит подо мной, и в его глазах — удивление, и голод, и что-то дикое.

Я стягиваю свою футболку. Расстёгиваю лифчик. Бросаю на пол. Стягиваю джинсы, трусы — всё, одним движением, и стою перед ним голая. Не прикрываясь. Не стесняясь. Стою и позволяю ему смотреть.

— Господи, — говорит он тихо.

Я забираюсь на кровать. На него. Верхом — колени по обе стороны его бёдер. Он лежит подо мной — одетый, и это неравенство — моя нагота и его одежда — обжигает.

— Футболку, — командую я.

Он стягивает. Его торс — подо мной, татуированный, горячий, — и я опускаю ладони ему на грудь и веду ногтями вниз, по рёбрам, по животу, оставляя красные полосы, и он шипит и хватается за мои бёдра.

— Ты злишься, — говорит он.

— Я не злюсь. Я хочу тебя. Это разные вещи.

— Иногда — одно и то же.

— Замолчи. Ты слишком много говоришь.

— Ты первая, кто мне это —

Я целую его, обрывая фразу. Мои бёдра опускаются — я сажусь ему на живот, и между моими ногами — его голая кожа, горячая, и я мокрая, и он чувствует — я знаю, что чувствует, потому что его руки на моих бёдрах сжимаются до синяков.

— Вера, — его голос — обломок. — Ты такая мокрая... Я чувствую как ты растекаешься на моем животе.

— Это потому что ты — мой, — говорю я, и это слово — «мой» — вырывается из глубины, из того места, где страх и желание переплелись так тесно, что неразличимы.

Его глаза — тёмные, широкие.

— Твой, — говорит он. — Целиком.

Я расстёгиваю его джинсы. Стягиваю — он помогает, приподнимает бёдра, и я снимаю всё: джинсы, боксеры, — и он подо мной — голый, возбуждённый, крупный, и я обхватываю его рукой, и он запрокидывает голову.

Я поднимаюсь на коленях. Направляю его ко входу. Он — горячий, твёрдый — касается меня, и от одного этого прикосновения у меня подкашиваются ноги.