Книга Села - дала. Правило Байкера, страница 30 – Рея Бёрн

— Я не могу пообещать, что не сделаю больно, — говорит он. — Кто обещает — врёт. Но я могу пообещать, что буду стараться. Каждый день. Даже если облажаюсь — а я облажаюсь, потому что я человек. Даже тогда. Стараться.

Я смотрю на него. Утренний свет. Взъерошенные волосы. Серьёзные глаза.

— Ладно, — говорю я. — Старайся.

Он целует меня. Мягко, с кофейным привкусом, и его рука ложится мне на затылок, и пальцы зарываются в спутанные волосы, и поцелуй углубляется — медленно, неотвратимо, как приливная волна.

— Вера, — бормочет он мне в губы. — Мне нужно на работу через два часа.

— Ну и?

— Ну и ты лежишь голая в моей кровати, и у меня проблемы с расстановкой приоритетов.

Я смеюсь. Он целует мне шею. Мой смех превращается во вздох. Его рука — с моего затылка вниз, по спине, по пояснице — и ниже, и его ладонь обхватывает мою ягодицу, и сжимает, и притягивает к себе.

— Два часа, — шепчу я, обвивая руками его шею. — Этого достаточно.

Простыня соскальзывает на пол. Утренний свет ложится на наши тела — переплетённые, горячие, жадные. Его рот на моей коже. Мои руки в его волосах. Два часа до реального мира.

Мы используем каждую минуту.

Проходит три недели. Три недели, в которые я узнаю его — слой за слоем, как его татуировки, которые оказываются сложнее, чем кажутся на первый взгляд.

Я узнаю, что он встаёт в шесть утра — всегда, даже в выходные. Варит кофе с кардамоном, рисует два часа, потом едет в студию. Что он не курит — хотя я была уверена, что курит; запах, который я приняла за сигареты, — это пало-санто, которое он жжёт в студии. Что он читает перед сном — каждую ночь, минимум полчаса, и его вкусы хаотичны: Достоевский соседствует с графическими романами, философия — с научной фантастикой.

Я узнаю, что он готовит. Хорошо. Не варит пельмени, а готовит: сациви, хачапури, что-то сложное из ягнёнка с травами. Бабушкины рецепты, записанные в потрёпанную тетрадку, которую он хранит в ящике стола, как реликвию.

Я узнаю, что он — тот, за кого себя выдаёт. Ни больше, ни меньше.

Это пугает.

Потому что я ждала подвоха. Три недели я ждала момента, когда маска треснет, когда из-под «грин-флага в упаковке плохиша» полезет что-нибудь знакомое: контроль, манипуляция, обесценивание, пассивная агрессия. Я ждала, потому что мой предыдущий опыт научил меня, что красивые мужчины с большим количеством обаяния — это всегда ловушка. Всегда двойное дно. Всегда «он казался идеальным, а потом».

Но «потом» не наступает.

Он пишет мне каждый день — но не заваливает сообщениями. Если я не отвечаю час — не звонит с допросом. Если я говорю «мне нужно побыть одной» — говорит «конечно» без обиды в голосе. Если я злюсь — не затыкает, не обесценивает, не говорит «ты слишком бурно реагируешь». Слушает. Иногда спорит — но честно, открыто, без манипуляций.

Маша говорит: «Где подвох?»

Я говорю: «Не знаю.»

Маша говорит: «Может, подвоха нет?»

Я говорю: «Ты не понимаешь. Так не бывает.»

Но бывает. Видимо, бывает.

В четверг вечером я прихожу к нему после пар. Он работает — клиент в кресле, девочка лет двадцати пяти, рыжая, с веснушками. Он набивает ей розу на запястье. Его лицо — сосредоточенное, отрешённое, как у хирурга. Я сажусь на диван и смотрю.

Он работает красиво. Это глупо звучит — «работает красиво», — но я не нахожу другого слова. Его руки двигаются с такой точностью и уверенностью, что я не могу оторваться. Машинка гудит, девочка морщится, он говорит ей что-то тихое, и она расслабляется, и он продолжает. Мне нравится наблюдать за людьми, которые делают то, что умеют лучше всего. Это как музыка — тело знает движение раньше, чем мозг отдаёт команду.