Онлайн книга «Села - дала. Правило Байкера»
|
Он тоже не мог уснуть. Я набираю: «Ты написал мне в 3 ночи. Это серийно-подворотничное поведение.» Ответ: «Подворотнично-маньячное, если точнее. Мы договорились на это название.» Я улыбаюсь. Стираю улыбку. Она возвращается. «Я всё ещё не хочу продолжать разговор», — пишу я. «Ты его уже продолжаешь.» Я откладываю телефон. Переворачиваюсь на спину. Смотрю в потолок. Мне нужно встать, принять душ, сварить кофе, дописать курсовую. У меня есть план. У меня есть расписание. У меня есть дисциплина. Телефон вибрирует. «Кстати, фреймовая семантика — это Филлмор, 1982? Или ты работаешь с более поздними версиями?» Я сажусь в кровати. — Что за… Он знает про Филлмора. Он знает про фреймовую семантику. Он — татуировщик с мотоциклом и латынью на запястье — знает дату публикации основополагающей работы по фреймовой семантике. Я набираю: «Откуда ты знаешь про Филлмора?» «Я читаю книги, Вера. Иногда даже без картинок.» Я зажимаю рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос. Моя соседка через стену — Людмила Петровна, шестьдесят четыре года, три кота — стучит, если я шумлю раньше девяти. «Серьёзно», — пишу я. «Серьёзно: у меня был период когнитивной лингвистики. Между периодом экзистенциализма и периодом, когда я смотрел все фильмы Тарковского подряд.» «Ты смотрел Тарковского?» «Сталкер, Солярис, Зеркало, Ностальгия. При Жертвоприношении уснул, но мне было девятнадцать и я был пьяный, так что не считается.» Я смотрю на экран. Мои пальцы зависают над клавиатурой. Проблема вот в чём: он должен быть простым. Он должен вписываться в категорию — «красивый байкер, который получает минеты в подворотнях и флиртует с незнакомками в кафе». Это понятная категория. Я знаю, как к ней относиться: с лёгким презрением, с физическим влечением, которое можно списать на химию, и с твёрдым решением не ввязываться. Но он знает Филлмора. И смотрел Тарковского. И написал мне в три часа ночи не «ты горячая, давай встретимся», а шутку про семантику. И я не знаю, что делать с человеком, который не помещается в категорию. Глава 6. Студия Мы переписываемся три дня. Я не планировала — это случилось, как случается всё в последнее время: само, неконтролируемо и вопреки моему здравому смыслу. Он пишет мне утром — «Доброе утро, Вира» — и вечером — «Как семантика?» — и между ними, в рваном ритме рабочего дня, кидает мне фотографии своих работ: свежие тату, заживающие тату, эскизы. Он рисует так, что у меня перехватывает дыхание. Реализм — цветы, портреты, животные — с такой детализацией, что хочется потрогать. Я открываю каждую фотографию и рассматриваю, и думаю о том, что эти руки — те самые руки — способны на точность и нежность, от которых что-то сжимается у меня в грудной клетке. Во вторник он присылает фото: змея, обвивающая женское предплечье. Чешуя переливается, каждая чешуйка прорисована отдельно, и змея выглядит живой, текучей, готовой соскользнуть с кожи. «Красиво», — пишу я. «Красиво — это закат. Это шедевр.» «Скромность — твоя суперсила.» «Скромность — это ложь, которую люди говорят о себе, чтобы другим было комфортно. Я хорош в том, что делаю. Зачем притворяться?» Эта его спокойная, абсолютная уверенность в себе, без агрессии и без рисовки, просто факт, просто «я знаю себе цену» — делает со мной вещи, которые я не готова описывать даже в собственном дневнике. |