Книга Ребёнок для бывшего-предателя, страница 55 – Яра Славцева

Я протянула ему руку.

Он взял её обеими ладонями и прижался к костяшкам лбом.

Господи.

Мужчина, которого я когда-то любила, которого потом ненавидела, который предал меня, разрушил наш брак, вернулся, снова стал моей болью и моей слабостью, сейчас стоял у больничной койки и держал мою руку так, будто от этого зависела его собственная жизнь.

— Прости, — выдохнул он.

— Не смей, — прошептала я. — Только не сейчас.

— Я виноват.

— Мы потом будем искать виноватых. Сейчас просто... будь здесь.

Он поднял на меня глаза.

И именно в этот момент я увидела в них не мужчину, добивающегося прощения.

Я увидела отца.

Испуганного до смерти.

---

Глава 28. Больничная тишина

Глава 28. Больничная тишина

Больница обдирает человека до настоящего. Здесь не остаётся ни красивых ролей, ни эффектных фраз, ни удобных поз. Только страх, тело, ожидание и очень ясное понимание, кто рядом, когда тебе действительно страшно.

Максим был рядом.

Не громко. Не навязчиво. Не как герой мыльной драмы, который ночует под окнами и устраивает подвиги. Он просто оказался тем, кто с утра уже стоял у отделения с пакетом разрешённой еды, водой, зарядкой, чистой футболкой для меня, влажными салфетками и списком вопросов врачу, которые я сама забыла бы задать в этом тумане.

Это было невыносимо.

Потому что именно таким он и должен был быть всегда.

Я лежала под капельницей, слабая, злая, испуганная, с тяжестью внизу живота и постоянным прислушиванием к себе — не тянет ли снова, не болит ли сильнее, не происходит ли что-то ещё. А он сидел рядом и следил за всем с какой-то тихой, сдержанной яростью человека, который готов убить мир за один неверный симптом.

— Ты ел? — спросила я на второй день, потому что смотреть на его лицо без этого вопроса уже было невозможно.

Он моргнул, будто не сразу понял.

— Что?

— Ты ел хоть что-нибудь?

— Да.

— Врёшь.

— Немного.

— Господи.

Он неожиданно улыбнулся.

Слабо. Устало. Почти по-мальчишески.

— Ты лежишь на сохранении и всё равно контролируешь, поел ли я?

— Это не контроль. Это раздражение.

— Очень заботливое раздражение.

— Не зарывайся.

Он поднял руки, сдаваясь.

— Молчу.

И вот эти маленькие мгновения — дурацкие, простые, почти домашние — и были самыми опасными. Потому что в них возвращалось чувство, будто мы не катастрофа, а люди, которые могли бы справляться вместе. А это была самая страшная иллюзия из всех.

Врач, сухая женщина лет пятидесяти с очень внимательными глазами, однажды задержала его в коридоре дольше обычного. Я видела через стекло палаты, как они разговаривают. Он стоял напряжённый, слушал, кивал, потом задавал что-то ещё. Когда вошёл, лицо у него было серым.

— Что она сказала? — спросила я сразу.

Он сел на стул.

— Что если ты и дальше будешь жить так, как жила последние недели, мы можем не удержать беременность.

Слово «мы» ударило, но сейчас не до этого.

— Ясно.

— И ещё, — он поднял взгляд, — что тебе нужен покой. Настоящий. Не формальный. Без скандалов, без поездок по мотелям, без войн на истощение.

Я усмехнулась очень криво.

— Предлагаешь мне эмигрировать в монастырь?

— Предлагаю тебе перестать тащить всё на себе.

— А кто будет тащить? Ты?

— Да.

Я отвернулась к окну.

Вот так просто.

Словно это вообще можно кому-то позволить после всего.