Книга За седьмой печатью, страница 22 – Евгения Якушина

— Сбежал, – почему-то шепотом произнес Невольский. – Да как же это?

Утро и весь следующей день прошли в доме Рудневых тяжело.

Потрясенная убийством Борэ, исчезновением Семина, а главное, участием во всех этих событиях Митеньки, Александра Михайловна слегла. В виновность Платона Юрьевича она решительно верить отказывалась и очень переживала, что с молодым географом тоже случилось несчастье. Софи и Зорин хлопотали подле нее.

Профессор Левицкий, узнав о трагедии, уединился в своей комнате и не выходил ни к завтраку, ни к обеду. Впрочем, аппетита не было ни у кого.

Невольский взял на себя общение с полицией. Белецкий поддерживал порядок среди слуг. Митеньке было велено сидеть у себя.

Рано утром в Милюково приехал земский капитан-исправник Прокофий Митрофанович Кашин. Вел он себя почтительно, но процедуру соблюдал по всей строгости. Осмотрел место происшествия, запросил у доктора Штольца его первое заключение, коротко опросил всех обитателей поместья, Белецкого попросил предоставить список экспонатов и документов да пометить в нем пропавшие, составил протокол. Закончив тем самым первичные дознавательные действия и отправив тело в уездный судебный морг, Кашин дал телеграмму в Московское сыскное управление.

— Дело о смертоубийстве в барском доме, да еще когда на подозрении один из господ, это не в моем ведении. Это пусть начальство из Москвы разбирается, – объяснил он Невольскому. – Мое дело – мелкие кражи да пьяные драки. Но до приезда московского чина я вынужден остаться в доме для поддержания порядка. Простите, ваше превосходительство, служба такая.

Московский чин девятого класса ^[19] прибыл лишь ближе к вечеру. Им оказался сыскной надзиратель Анатолий Витальевич Терентьев. Оказалось ему немного за тридцать. Был он невысокого роста, плотно сбитый, с неожиданно приятным открытым лицом, ухоженными усами, аккуратной эспаньолкой и внимательным взглядом. При чтении и письме Терентьев надевал очки в тонкой металлической оправе и, ведя разговор, имел привычку смотреть на собеседника поверх них, слегка наклонив голову набок. От этого казалось, что сыскной надзиратель проявляет к своему vis-à-vis ^[20] повышенный интерес.

Сперва Терентьев осмотрел архив, затем комнату Семина, а после попросил предоставить ему помещение, где бы он мог приватно переговорить со всеми обитателями Милюкова. Белецкий уступил для этих целей свой кабинет. Анатолий Витальевич приступил к делу сразу же, попросив сперва пригласить к нему всех слуг по очереди.

Допрос прислуги и дворовых много времени не занял. Тереньтев расспрашивал лишь про вечер накануне событий и трагическую ночь. Все свидетельства сводились к тому, что никто ничего не видел и не слышал, а о страшном происшествии стало известно лишь утром. Исключение составлял конюх Фрол, которого разбудил Белецкий и, толком ничего не объясняя, сказав лишь, что произошел несчастный случай с одним из гостей, послал за урядником.

— Немец-то наш уж очень в волнении сильном был. Куафюра без бриолину, платие без политесу, и все на свою басурманскую лопотню сбивался, – добавил драматических подробностей словоохотливый конюх.

После слуг Терентьев опросил хозяев дома и гостей. Разговоры со всеми, кроме Митеньки и Белецкого, тоже оказались скорыми. Последних же московский сыщик опрашивал долго и вдумчиво, заставив описать события ночи несколько раз, въедливо выспрашивая мелкие детали и подробности. Особый интерес проявил Терентьев к загадочной встрече Митеньки с Семиным у двери архива.