Книга Спой мне, девочка, страница 37 – Диана Эванс

— Открой.

Голос Джейка, но другой — глухой, будто прошедший сквозь толщу лет.

Ава медленно отодвигает засов.

Он стоит на пороге — мокрый, настоящий. Капли воды стекают с его ресниц, с подбородка, с пальцев, сжимающих потрепанный конверт.

— Я нашел, — говорит он просто.

И протягивает ей фотографию.

Черно-белая. Сцена. Микрофон. Женщина.

Глаза.

Те самые глаза.

— Это…

— Твоя мать, — Джейк вытирает ладонью лицо. — Она пела здесь, в этом городе. Перед тем как исчезнуть.

Ава чувствует, как пол уходит из-под ног. Не потому, что это шок. Не потому, что не верит. А потому, что узнает.

Этот взгляд. Этот наклон головы. Этот жест руки на микрофоне.

— Почему ты молчал?

Джейк смотрит в окно, где дождь продолжает свой бесконечный рассказ.

— Боялся, что ты станешь искать. А они… они до сих пор помнят.

Он не называет имен. Не надо. Тень за окном — не обязательно человек. Тишина за стеной — не обязательно пустота. Ава поднимает фотографию к свету.

— Где это было?

Джейк молча берет ее руку.

— Пойдем.

Не "бежим". Не "спасаемся". Просто — пойдем. Потому что некоторые дороги надо пройти медленно. Шаг за шагом. Капля за каплей. Правда за правдой. Дождь за окном стихает.

Но только для того, чтобы начаться снова.

* * *

Старый дом на Градчанской площади стоял особняком — серый, обветшалый, с трещинами на фасаде, похожими на морщины. Джейк остановился у черного входа, его пальцы сжали ключ с причудливой гравировкой: 42.7.

— Здесь? — Ава не узнала собственный голос.

Он кивнул, вставил ключ в скрипучую дверь.

— Она исчезла не случайно. Ее спрятали.

— Но почему? — Ава была в растерянности.

— Анна, твоя мама, слишком много узнала о "Гнезде" — системе, где талантливых певиц использовали как живые носители музыкальных кодов.

Лестница скрипела под ногами. Третий этаж. Дверь с глазком, покрытым пылью.

Джейк постучал особым ритмом: три коротких, два длинных.

Тишина.

Потом — шарканье шагов.

Дверь приоткрылась на цепочку.

— Опоздал на два года, — женский голос, хриплый от неиспользования.

Ава увидела сначала руку — худую, с выступающими венами, с теми же длинными пальцами, что и у нее.

Потом — лицо.

Ее собственные глаза смотрели на нее из глубины коридора.

— Мама?..

Женщина замерла. Ее губы дрогнули.

— Ты… выросла.

Анна не верит, что это реальность — она трогает лицо Авы, как слепая.

Ава обняла мать осторожно, как будто та могла рассыпаться от слишком сильного прикосновения. Анна дрожала в ее объятиях — хрупкая, почти невесомая, будто годы заточения вымыли из нее все, кроме самой сути. Ее кости проступали сквозь тонкую ткань домашнего платья, а дыхание было поверхностным, как у птицы, слишком долго пробывшей в клетке.

— Я больше не спою ни одной ноты, — прошептала Анна, и ее голос, когда-то сильный и чистый, теперь звучал как шелест сухих листьев.

Ава взяла ее руки — холодные, с тонкими синеватыми венами под прозрачной кожей — и прижала к своей груди, где сердце билось так громко, что, казалось, его слышно даже в тишине комнаты.

— Но я спою за нас обеих, — ответила Ава, чувствуя, как слезы катятся по ее щекам, но не отпуская рук матери.

Анна улыбнулась — слабо, едва заметно. Ее губы потрескались, а в уголках глаз залегли тени, глубже, чем просто морщины.

— Ты так похожа на меня… до всего этого, — прошептала она, касаясь дрожащими пальцами лица дочери.