Книга Ржавчина, страница 113 – Виктория Побединская

— Не понимаю, о чем ты.

Я молчу о том, что видел утром, когда родители Ив случайно приняли его за садовника, заметив на своем газоне. Доброжелательно улыбнувшись, ее мать протянула двадцатку и, медленно проговаривая каждое слово, попросила обновить к лету траву. Сольдо молча посмотрел на них, от чего они, видимо, решили, что он все-таки действительно плохо понимает по-английски, а потом так же молча сунул двадцатку в карман.

— Она поступила в колледж Сары Лоуренс. В Нью-Йорке. Не знаю. Это далеко. Очень далеко.

— Она не глупая. Этого стоило ожидать. – Он осматривает катер, проводит по корпусу рукой, словно проверяя, что ничего за зиму не сгнило.

— Но ты не ждал, верно?

Я вижу, как Сол сжимает зубы. Врать у него всегда выходило плохо. Даже разговор с копами обычно брал на себя его старший брат, заранее зная: Сол может молчать, но глаза скажут всю правду.

— Не знаю. Не думал об этом.

Сольдо разматывает тонкий шланг, чтобы промыть все системы проточной водой.

— Странно. Мне почему-то казалось, она тебе правда понравилась.

— Тебе показалось, – бросает он и скрывается за другим бортом.

— Жаль.

На миг показалось, что Сол не услышал. Вода перестала течь.

— Ладно, какого черта, – разводит он руками, струей воды окатывая стенку. – Меня охренеть как бесит эта ситуация. Я ненавижу чертов Нью-Йорк. И этот сраный колледж. Это ты хотел от меня услышать? – Взгляд у него темнеет. На секунду в нем вспыхивает пожар, но тут же гаснет, оставляя только осыпающийся пепел. – К чему разговор? Или ты, умник, как обычно, один знаешь, что надо делать?

Стоя по разные стороны лодки, мы молча смотрим друг на друга.

— Давай, скажи, чем помочь, вместе быстрее, – говорю я, подхватывая со стола какую-то пыльную тряпку. Не потому что действительно хоть что-то смыслю в катерах. Потому что так же, как и он, понятия не имею, как быть и что делать дальше. Дальше мы работаем молча.

— Просто живи! – бросает напоследок Сол, вымыв руки перед тем, как вернуться обратно в дом. Как будто завершение этого странного разговора. – А там куда-нибудь вырулит. – Вот только легче на душе ни на грамм не становится.

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, Анна в моей майке, надетой на голое тело, стоит у зеркала в ванной и чистит зубы. Прополоскав рот, она убирает щетку и выключает воду.

Обхватив ее со спины за талию, я касаюсь губами шеи и вдыхаю запах. Ее губы приоткрыты, веки опущены, она запрокидывает голову на мое плечо, прижимаясь ближе.

— Закончили? – спрашивает чуть хрипловатым шепотом.

Ее пальцы смыкаются у меня на затылке, задевая кончики волос. И это прикосновение такое головокружительное. А в сочетании с тем, что я вижу нас в зеркале, возбуждает до безумия. Ее губы словно накрашены ягодным соком. Волосы, еще влажные после душа, собраны в пучок и сколоты обычным карандашом, а эта поношенная майка, растянутая настолько, что стоит нырнуть под лямку рукой и сможешь обхватить грудь ладонью, просто с ума меня сводит.

— Ты горячий, как раскаленный песок.

— Потому что хочу тебя, – срывается с языка само, и я перестаю дышать, замирая в ожидании.

Она смотрит на меня сквозь отражение широко распахнутыми глазами. Наверное, не стоило этого говорить. Даже заступать за границы дозволенного, учитывая обстоятельства. Но Анна произносит: