Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 7 – Тая Подлунная

Ладно, рабочее лицо «прежде чем соврать, оцените последствия». Я собрала губы, подбородок и остатки профессиональной гордости. Получилась девушка, которая уже десять минут хочет попросить у повара соли, но видит у него в руке нож.

— Великолепно, — выдохнула я. — Нотариально заверенная ромашка. Цветёт по протоколу, вянет по сроку.

Печать на манжете щёлкнула зубцами.

— Ромашка кусачая, — деловито пискнула она.

— Это утешает.

— Не всех.

Печать подтянулась выше по ткани, юркнула под край рукава и устроилась на запястье. Алый воск оказался тёплым, как кружка, которую забыли на столе.

Я могла продолжать срываться за процелурой записывая чужое лицо в обстоятельства дела, тело — в объект исследования, а корсет — в отдельный состав преступления против дыхательной системы. Но ровное тепло печати делало всё слишком живым.

Резко захотелось пресесть. Кресло немедленно сообщило, что край не для сидения.

Платье добавило особое мнение. Корсет выступил третьей стороной.

— Процессуальная воронка, — пробормотала я и перехватила свиток удобнее. — Сначала тебя убивают подпунктом, потом мебелью.

Паника ждала за рёбрами. Она cидела тихо, аккуратно, как плохая новость в конверте. Дай ей зацепиться за край — и она развернулась бы на всю комнату: я умерла, я не дома, у меня чужие руки, чужие родственники, чужой жених, живой договор, зубастая печать и пункт 21.4, который через семьдесят два часа, по всей вероятности, сделает со мной что-то очень окончательное.

Я вдохнула. Корсет не согласился. Я вдохнула поменьше. Вот так и строится взрослая жизнь: сначала уменьшаешь ожидания, потом объём лёгких.

— Инвентаризация, — велела я себе.

Юрист без инвентаризации — это просто нервная женщина с доступом к чужим бумагам.

Первое — попаданки и что я знаю о них?

Ничего. Я читала договоры, а не романы про героинь, что просыпались в чужих телах, наверняка, к обеду они имели пророчество, гардероб и заинтересованного герцога.

У меня заинтересованный лорд, который больше похож не на романтическую перспективу, а на человека, способного оформить моё исчезновение в трёх экземплярах.

Затем привычки тела Эленоры Лидской. Оно реагировало бессознательно. На Аделину — сжималось. На Аврелию — отзывалось болью где-то под горлом. И хотело отступить от зеркала.

Тело помнило людей. Я помнила пункты. Пока что союз был спорный.

И наконец пункт 21.4.

Я осторожно развернула свиток на коленях. Он глянул на меня и снова закрылся. Очень воспитанный документ. Почти коллега.

Строки на пергаменте всё также держался. А мелкий шрифт оставался страшнее любого проклятья. Подпункты: ограничения, наследственные условия, родовые гарантии.

Подпункт 21.4. Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя.

Я перечитало несколько раз — иногда мозг требует повторить смертный приговор, вдруг он смутится и станет распиской за доставку.

Не стал. Семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения. Мой палец, прокушенный на алтаре, коротко заныл, будто его вызвали свидетелем.

— То есть таймер уже пошёл, — уточнила я вслух.

Печать высунулась из-под рукава на полобода.

— Пошёл, юристочка.