Книга Windows. Окна Большого города, страница 37 – Марина Белкина

— Он ничего не сделал. Несправедливо!

В черном небе над его головой кружила большая чайка.

Прошло три месяца. Полгода. Год. Ленский не вернулся: ему дали десять лет лагерей. Галя стала выходить из своей комнаты и носить красивые платья, из-за стены снова доносились звуки патефона. Пашка зачастил к ней в гости, а однажды принес в подарок пластинку Изабеллы Юрьевой. Когда белые шары яблоневого цвета легли на покосившийся забор, Галя и Пашка расписались. Галя была в том же платье, из белого креп-жоржета, в котором год назад ее увидел Коля, только без фаты. Свадьбу гуляли всей квартирой. Стол, выходящий из Галиной комнаты, выплескивался в коридор и кончался в комнате Казаковых. Галина мама зажарила гуся. Моргана хохотала и кокетничала со Смирновым. Коля надел костюм, который она для него сшила. Молодые целовались, Галя краснела и опускала глаза. Она была веселая и звенящая, совсем как раньше. И только когда взгляд уплывал за окно, туда, где цвели яблони за покосившимся забором, лицо ее застывало, словно посмертная маска.

Немыслимо. Невозможно…

Коля понял, что совершенно забыл слова. Он держал красный цветок в левой руке, как велела Маб. Доставая его, Коля щелкнул замком портфеля, но секретарша этого не заметила. Так и сидела, уткнувшись в бумаги и хлюпая красным носом.

«Ни в ночи… ни в море…»

Как там было?

Коля сжал цветок в руке, сердце бешено стучало.

— Господи, помилуй! – прошептал Коля.

Он приблизился к дверям, открыл одну, оказавшись в темноте предбанника, потом другую. Ступил по ковру в тишину кабинета. Сердце Коли бешено стучало, но проводившие обыск не обернулись. Они стояли возле стола ректора, под портретом товарища Сталина. В их облике не было ничего особенного. Костюмы, в каких ходят по улице и в магазин, сидят в библиотеках. У одного пышные усы, как у дворника с Колиной улицы, второй лысый. На столе, возле чернильного прибора, лежали записные книжки, какие-то бумаги.

Дверцы шкафов у стены были открыты, кабинет наполняло благоухание. Как товарищи из НКВД этого не замечали? И Колю не замечали тоже. Коля шагнул к шкафу, удерживая цветок между пальцами, дрожащими руками достал с нижней полки сверток, завернутый в брезент.

— Смотри-ка, – подал голос первый.

Коля застыл на месте, словно окаменел, держа в вытянутых руках свою ношу.

Первый извлек из ящика стола кирпичик книги.

— Дореволюционная. Евангелие.

Второй подошел, они перекинулись парой слов. Первый положил Евангелие на стол, рядом с записными книжками.

Мощи, завернутые в брезент, проплыли по воздуху, но проводившие обыск не обратили ни них ровно никакого внимания, рассматривая дореволюционную книгу.

По дороге Коля никого не встретил. Даже на парадной лестнице академии, по которой постоянно кто-то поднимался или спускался. На улице мимо Коли проехал и остановился трамвай с двумя прицепленными вагонами. К нему бросились ожидающие граждане. В сквере у здания Наркомстроя сидели люди – разговаривали, читали газеты. Переходя дорогу, Коля почти столкнулся с гражданкой с ярко накрашенными губами, чем-то похожей на Моргану. Гражданка посмотрела на Колю невидящим взглядом и прошла мимо. Никто не обращал внимания на парня с брезентовым свертком.

Впереди показались купола храма. Солнце, отразившееся от креста, ослепило Колю, и он потянул на себя кованую ручку. Внутри пахло сыростью. Женщина в глубине натирала полы. Больше никого не было. Коля подошел к ступени, над которой возвышались закрытые створки золоченых врат, и опустил свою ношу. Святая в длинном одеянии, с головой, покрытой покрывалом, посмотрела на него с фрески на стене.