Книга Сентябрь, страница 79 – Мехмет Рауф

Ах, какие бури бушевали в душе Неджиба, какие порывы, готовые в любой миг лишить его сознания, таились в этом темном, глубоком сиянии ее глаз, то черных, то темно-карих! Если бы он не сдерживал себя, он бы закричал. Он не мог посмотреть на Суад, даже если бы попытался – этот страстный взгляд жег и плавил душу. И потому сам процесс созерцания становился для него недостижимым блаженством.

Тот же трепет, те же оттенки радости и тоски продолжали играть в ее чертах. Кожу Суад нельзя было назвать ни белой, ни светло-желтой – но эти смугловатые, едва уловимые оттенки, тонкость линий, выразительность, особая значительность, придаваемая каждому взгляду, сводили его с ума.

Волны ее каштановых волос, оставляя лоб открытым, ниспадали по бокам до бровей. То, что Суад иногда поправляла их легким, уверенным движением руки, выдавало ее желание сохранить их именно в таком положении. А основная масса волос темно-каштанового цвета была собрана на затылке в тугой пучок. Неджиб мог часами смотреть на них, думая, что здесь скрыты все его мечты, все его счастье – и что если когда-нибудь он потеряет сознание, опьяненный их дурманящим ароматом, то это и будет его счастливым концом.

А потом его взгляд скользил ниже, к губам – их приглушенный, гвоздичный оттенок, влажный оттенок упрека, игривое, капризное выражение – все это завораживало его. Когда Суад улыбалась, обнажая зубы, все эти оттенки множились в сотни раз, достигая самых глаз – и в этой улыбке ее душа казалась такой озорной, такой радостной, что в этот миг становилось совершенно ясно, почему Суад была столь любима и достойна обожания.

Но более всего пленяли Неджиба ее руки. Эти руки, мягкие и прозрачные, с тонкой белизной кожи, сквозь которую просвечивали голубоватые жилки в причудливом переплетении, напоминали ему с грустью, что и это прекрасное создание – существо смертное, хрупкое, способное исчезнуть по тысяче разных причин. И Неджиб, охваченный неодолимым влечением, вновь задерживал взгляд на каждой линии ее тела, возвращался к рукам и, ослабленный этим чувством, с глубокой жалостью думал: «Ах, бедные мы люди!»

Ему становилось горько при мысли о том, что, даже обретя такую возвышенную женщину и любя ее, даже будучи счастливым взаимностью, человек остается игрушкой судьбы – достаточно недели болезни или несчастья, чтобы все разрушить.

«А я, напротив, не был и вполовину так счастлив – я лишь любил», – размышлял Неджиб. Он любил в самом полном, сокровенном смысле этого слова, любил до готовности умереть. Но, понимая, что одно лишь желание обладать ею уже преступно, он со вздохом думал и о тех, кого любят взаимно. Ведь и их ждут все те же беды, не так ли?

Как мучительно было осознавать, насколько смертны все мы, как созданы лишь для того, чтобы ускользнуть, исчезнуть, испустить последний горький вздох! Даже в счастье жизнь остается разрушительной силой – пожирающей, убивающей, неумолимой.

«Ах, если бы не было смерти, разве не превратился бы мир в ужасный ад?» – сжималось его сердце.

Вдруг забегали резкие, беспокойные ветерки, над морем закружились воздушные потоки.

— О-о-о! – воскликнул Сюрейя.

— Бежим, буря надвигается! – встрепенулась Суад.

Она смеялась короткими, легкими смешками, грудь ее вздымалась под шалью-чаршафом. Неджиб бросил на нее мгновенный взгляд – в нем было столько огня желания, что смех застыл у Суад на губах бледной улыбкой, а глаза опустились.