Книга Сентябрь, страница 49 – Мехмет Рауф

Да, он погибал. Сначала его переполняла жалость к Сюрейе, но теперь, осознав, что и сам стал игрушкой в этой игре, молодой мужчина ощутил, как в нем вскипают ярость, горечь и отвращение – безжалостное пламя испепеляло его, бешенство лишало его рассудка.

«Ах, если и ты лжешь, Суад, если и ты предаешь… Тогда за что цепляться? Во что верить? Во что верить?!» – Неджиб готов был разрыдаться.

О, как же ясно он теперь понимал, что все его философское здание, возведенное за последние два месяца на якобы твердом фундаменте жизненного опыта, все эти мечты, что давали ему утешение, смелость и надежду, оказались пустыми, жалкими и ничтожными! И как же жестоко он разбился, погребенный под их обломками!

«Неужели все – ложь? Неужели все они предательницы? Значит, любая, без исключения, способна на измену? Все тщетно – все философии, убеждения, принципы… Неужели не найдется ни одной женщины, которая, стремясь к высоким идеалам, возненавидела бы эту грязь и жила бы в чистоте? Ни одной, совсем ни одной?»

А он-то поверил, что такое возможно.

Снова и снова Неджиб убеждался, насколько наши мысли, влияющие на течение жизни, рождаются лишь из потребностей нашей души – и потому лишь нам кажутся истинными. Нет в мире ничего постоянного, никакой высшей правды – все зыбко, все бессмысленно, меняется в зависимости от времени, места и человека.

Он видел Суад такой, потому что его душа жаждала увидеть именно такую женщину – чистую, непорочную. Теперь же он понимал, что этот идеал, который он так лелеял и возносил, оказался пустышкой, миражом, плодом его собственных иллюзий.

По возвращении домой то, что прежде казалось лишь смутным предположением, с легкостью обрело черты неоспоримой истины. В привычном укладе их жизни он теперь замечал то, что прежде ускользало от его взгляда, – мелочи, питавшие его подозрения и укреплявшие их. Каждый угол дома, казалось, хранил какую-то тайну. В повседневных делах Суад, в ее уходе и возвращении, в незначительных прежде, а теперь исполненных скрытого смысла деталях – во всем этом он видел подтверждение своих опасений.

В доме была служанка-гречанка, которая, казалось, самой природой была создана для подобных дел. В расположении окон, дверей, в уединенности комнат – во всем сквозило удобство для тайных встреч. Неджиб испытывал отвращение к себе, но, снедаемый ревностью, не мог удержаться от поисков улик – одной-единственной улики, которая разом развеяла бы все сомнения и поставила бы его лицом к лицу с истиной. При этой мысли он содрогался от ужаса.

Он запирался в своей комнате, пытаясь убедить себя, что все это его не касается, что он не должен придавать этому значения. Но была одна мысль, овладевшая им полностью, – сладостно-мучительная, от которой невозможно было избавиться. Неджиб видел перед собой взгляд того юноши, и это зрелище жгло его так нестерпимо, что он сквозь зубы шептал: «Убью!» Да, он чувствовал в себе способность на это.

Порой его охватывало иное настроение. Он подходил к зеркалу, сжимал виски руками и стонал: «Суад, Суад, как это возможно? О нет, она не такая! Это я – подлец, я мерзавец!..» Но стоило молодому мужчине вновь понаблюдать за Суад, как он видел перед собой совсем другую женщину – не ту, которую знал прежде. В ее молчании, в ее покорности ему чудились отблески страшной бури. Он не мог без ярости думать о том, что это сердце – сердце женщины необыкновенной, страстной – могло отдаться первому встречному мальчишке, что ради него она готова была пожертвовать всем.