Книга Сентябрь, страница 43 – Мехмет Рауф

Он не смог остаться на острове до четверга; перебрался туда в воскресенье, а во вторник уже уехал. Он хотел подняться на виноградники, чтобы передать весточку. Но там ему стало еще тоскливее – от прежнего веселья не осталось и следа. Раньше, заезжая туда пару раз в год, он не скучал и прекрасно проводил время; на этот же раз за полтора дня он совершенно извелся. До вечера он зевал без конца, едва не умирая от скуки.

Хаджер пристально смотрела на него явно обиженным взглядом, словно спрашивая: «Ну что, теперь будешь часто бывать у нас, да?» – и в ее глазах читалось такое огорчение, что Неджиб содрогнулся, уловив в этом недобрый смысл.

Ханым-эфенди, как всегда, тихо улыбалась, сохраняя прежний облик заботы и готовности всем помочь. Она долго расспрашивала о сыне и невестке, жалуясь, что не может их навестить: «А им надо бы хоть изредка приезжать, не так ли?»

Неджиб с трудом дотянул на виноградниках до четверга и уехал рано утром первым же поездом; однако добраться до Босфора за нотами смог только после полудня. Исказив эту деталь в свою пользу и немного приукрасив рассказ о жизни на острове, он замолчал, после чего Сюрейя воскликнул:

— Ну что, пойдем куда-нибудь! Разве мы не собирались гулять?

На этот раз Неджиб провел целую неделю в Пазарбаши. По утрам, не в силах противостоять настойчивости Сюрейи, он сопровождал его на яхте. Страсть Сюрейи к парусам достигла такой степени, что заставляла его пренебрегать всем остальным. Июньские бризы доставляли им огромное удовольствие; каждую ночь наблюдение за погодой и попытки Сюрейи угадать завтрашний ветер вызывали улыбки у Неджиба и Суад.

Штиль приводил Сюрейю в бешенство, и он целыми днями нервно следил за направлением ветра; дважды они застряли на полпути и ужинали только в семь вечера. Сюрейя лишь пожимал плечами, оправдываясь: «Что поделаешь, у каждого удовольствия есть своя цена!»

Однажды Суад отправилась с ними, но в другие дни лодка уходила слишком рано, и она не могла бросить дела. Неджиб удивлялся, почему Сюрейя не мог подождать еще час, когда Суад освободится.

Когда они возвращались, то обычно заставали Суад за шитьем, а ужин уже был готов. После еды, выйдя на балкон, Сюрейя выдерживал от силы полчаса, а затем подавал знак лодочнику. Суад и Неджиб пытались удержать его, но безуспешно… Лишь однажды им с огромным трудом удалось оставить его дома, но тот день прошел в сплошных вздохах о парусах, что утомило и их самих.

— Я же не вмешиваюсь в ваши занятия пианино, так оставьте и меня в покое, – говорил Сюрейя.

Когда он уходил, Суад и Неджиб либо разговаривали, наблюдая за лодкой вдали, либо занимались музыкой. В эти июньские утра, начиная с разговоров о лодке и переходя на другие темы, Неджиб все больше восхищался рассудительностью Суад, ее красотой, ее кротким и спокойным нравом.

Пианино стало для них обоих большим развлечением. Суад разучивала по утрам ноты, привезенные Неджибом, а вечером играла для него. Порой, когда у нее не получалось исполнить выученное в его присутствии, она сердилась: «Я два утра потратила на это ради вас!»

Было одно попурри из «Маскарада», которым Неджиб заслушивался.

— Я готов слушать это целый год! – смеялся он. Некоторые мелодии поначалу им не нравились, но потом доставляли глубокое наслаждение. Так было с «Чистой, как ангел» из «Травиаты», «О, мое горе, да смилуется над тобой небо!» из «Аиды» и «Прощай, уже поздно» из «Фауста».