Книга Сентябрь, страница 42 – Мехмет Рауф

Сюрейя именно поэтому и хотел остаться. Когда погода хорошая, можно исследовать все окрестные леса и рощи, куда летом из-за жары и пыли не добраться. И рыбалка есть, да и кто знает, какие еще сюрпризы его тут ждут.

Потом он спросил о Фатине:

— Ну и что он поделывает? Что говорит?

Тот, оказывается, тоже интересовался Сюрейей и даже спросил у Неджиба: «На сколько там долгов у них набралось?»

Фатину казалось странным брать деньги в долг летом, чтобы потом зимой в Стамбуле их выплачивать. Потом, подтянув брюки в своей обычной манере, добавил: «Это у него по молодости… Что тут поделаешь?»

Сюрейя, забирая ноты из рук Суад, пробормотал:

— Вот лентяй… Так и дождутся они нас зимой. Мы что, дураки, чтобы зиму там проводить?

Сюрейя стал рассеянно перебирать ноты, затем без интереса отложил их в сторону:

— Какие еще новости? Как ты проводил время?

— Как обычно, – равнодушно ответил Неджиб.

Но он лгал. Хотя за последнюю неделю он много где побывал, но никогда еще не чувствовал он такой тоски. Сначала Неджиб отправился в Бейоглу, но там был не сезон, и он перебрался на Бююкада. Три ночи он провел в отеле.

Отель был переполнен изысканной публикой. Сначала толпа его даже развлекала. Он встретился с парой дальних знакомых, завел новых приятелей и на какое-то время подумал, что сможет остаться там надолго.

Сначала Неджиба забавляли групповые прогулки, походы к Христосову холму и монастырю и прогулки к бухте Низам. Он приятно проводил время с тремя дочерьми из одной семьи художников. Но потом внезапно вернулся.

Его снова охватило отвращение к этой жизни. Общаясь со всеми, гуляя, в молчании он ощущал, как все его сердечные чувства чернеют от напыщенности и стремления к преувеличению, вызывая отвращение и к другим, и к себе. Казалось, все приберегали свою искренность для другого времени, надевая здесь особые маски. Разговаривая с кем-то, слушая чьи-то откровения, он видел, как все – слова, манеры, даже голос – было фальшивым, подстроенным под момент, и это рождало в Неджибе ненависть. Поэтому вскоре, отужинав, он сразу стал уходить на балкон.

Внутри у него было постоянное смятение, дрожь волнения в душе – тоска по тому взгляду, по тому голосу, и казалось, будто он ненавидит, что женщины вокруг него совершенно равнодушны к таким вещам.

Среди всей этой грусти и тоски Неджиб вдруг чувствовал радость, беспричинно нахлынувшее веселье и, размышляя об этом, не находил причины. Ему было любопытно, он искал эту причину. В его жизни не было ничего, что могло бы его осчастливить. И вдруг он видел Босфор: да, только там, только отправившись туда, он чувствовал, что тоска уйдет. Но молодой мужчина считал такое волнение чрезмерным и хотел найти другую причину. Вероятно, он просто страстно желал оказаться в том месте. Его туманные и открытые горизонты, небо, полное звезд и волнения, прозрачные зеленые воды… Он хотел всего этого, особенно той душевной жизни, чистой и целомудренной, что была только там.

В субботу они отпустили Неджиба только после обеда, сказав, что ждут его на неделе. Он признавал, что поступить, как они сказали, было бы невежливо. И это породило в нем противоречие: его душа жаждала того места, но учтивость мешала ему. Эта борьба длилась целую неделю.

«Поеду в четверг», – решил Неджиб и после этого стал жить в странном нетерпеливом ожидании этого дня. Теперь его беспокойство прошло, оставалось только ждать. Он удивлялся, что уже не чувствует прежней неловкости, и, хотя не углублялся в размышления, все же бормотал себе: «Странно, как это странно…»