Книга Сентябрь, страница 130 – Мехмет Рауф

Однако Неджиб, не в силах все бросить и бежать, приходил, не выдерживая, пылая, умирая. Видя Суад с таким мрачным, презрительным лицом, он, как безумец, старался не выдавать себя, не казаться печальным, не возбуждать подозрений. Он приходил, ибо не мог жить без Суад, но, находя ее такой, погибал.

Холодность, начавшаяся со взаимного недопонимания, никак не обсуждалась и не объяснялась, а потому постепенно приобрела окраску вражды, и достигла того, что спустя время Суад, видя Неджиба в таком состоянии, не находила иного средства не умереть, как оставлять их с Хаджер одних и бежать.

А Неджиб, раскаивающийся, гневный, расстроенный, ошеломленный, сперва безумно веселый, затем поверженный и угрюмый, начинал испытывать тягость от присутствия Хаджер. Но и у него не было возможности что-либо предпринять.

В периоды этого безумия и бреда, когда он сходил с ума от бессмысленности и безысходности, он лишь пожирал сам себя. Жизнь для него переисполнялась горечи, он влачил существование в такой нерешительности, что в глазах его ничего более не имело значения. Тем не менее иногда внутри у него бушевала буря. Тогда Неджиб полагал, будто теряет рассудок, и желал кричать во весь голос: «Но что же я сделал? Что сделал? Отчего?» Это были мгновения гнева и ненависти, когда он желал все объяснить.

И вот после ужина под каким-то предлогом, вырвавшись из их рук, он выбежал на улицу, пылая этим огнем. Неджиб стонал: «Ах, что же это, что! Нужно исцеление, лекарство…» Внезапно в голову ему пришла мысль, и он, кинувшись к стоявшей неподалеку коляске, скомандовал:

— Быстрее, в «Токатлыян»!^[38]

Ныне, пока экипаж стремительно летел по мостовой, Неджиб застыл, не ведая ничего, не в силах размышлять о подробностях и причинах своего поступка. Он был преисполнен горечи. Неджиб настолько привык ощущать ее, что считал ее естественным состоянием души.

«Токатлыян» в этот зимний вечерний час был почти пуст. В зале были лишь компании, запоздавшие с уходом, они все еще сидели за столами после ужина и были погружены в беседу. Неджиб уселся за один из столиков.

— Виски! – велел он кельнеру. Тот принес виски с содовой и налил его в большую стопку на два пальца.

— Лей, лей! – сказал Неджиб. Кельнер подлил еще, но опять услышал: – Лей, лей!

В изумлении кельнер подлил еще. Когда стопка наполнилась, Неджиб, указав на содовую, сказал:

— Убери это. – И одним глотком осушил половину виски. Спустя две минуты пламя из желудка разлилось по всем его венам и добралось до его рассудка.

Все еще та же горечь, та же беспричинная, подобно боли, время наступления которой неведомо, мука продолжалась, и среди охватившего его разум опьянения, когда глаза его затуманились и душа стонала от жажды огня, внезапно, услышав звуки оркестра, он воскликнул: «О!» – и в дымной, облачной голове его взволновалась горькая услада.

Теперь он припоминал все, видел всю историю своей любви вплоть до мельчайших и отдаленнейших подробностей, и, долго размышляя о них, страдая от низости и ничтожества этого исхода, испытывал муки от каждого счастливого момента их истории. Но более всего убивало его не столько это мучение, сколько то, что он сам был безвольным свидетелем того, как все угасло. Ему казалось, что крохотным жестом возможно было предотвратить такое поведение Суад, но он, не зная того, не смог этого совершить. Причины этой своей беспомощности, бессилия он не знал и не мог объяснить.