Книга Сентябрь, страница 129 – Мехмет Рауф

«Что же я сделал? Чего же еще она хочет?» – думал он.

Что он явил ей, кроме почтения и обожания, кроме любви, великой и возвышенной? Неужели при всей его заботливости и осторожности любовь эта должна завершиться таким унижением и оскорблением? Неужели и она, подобно всякой любви, оставит в сердце лишь ненависть и могилу? Он восставал против необходимости признать, что и эта любовь, которую он видел столь избранной и великолепной, для которой он все совершил, была заурядна, как и все обычные его интрижки, и желал биться головою о стены, присутствуя при этом унизительном падении своих чаяний.

Ах, как же Неджиб презирал жизнь свою, не видя в ней ни крупицы чего-либо великого и достойного, что можно было бы поведать; начал он, как пес, жил, как пес, и ныне осужден был страдать, как пес. За временем, когда он обманывал себя великолепными честолюбивыми мечтами о жизни, последовал период поражения. Сперва он трудился ради славы, чтобы стать великим, требовалось столь много трудиться, он воздвигал здания высоких честолюбивых замыслов и грез, но затем ему понадобилось быстро и решительно исцелиться от всего этого. Похоронив эти честолюбивые мечты своей жизни, Неджиб устремился к женщинам, полагая, что их достаточно для жизни, и это стало бесконечным поражением для него. Вот это последнее, последнее поражение стало для него концом всего. Ему хотелось плюнуть на себя и свою жизнь. Ах, как же он представлял ее себе, а между тем она всегда, всегда была пуста. Слава, страсть, любовь… Все, все пусто. Не было ничего, за что можно было ухватиться, ничего, на что можно было опереться в жизни, ничто, кроме смерти, не было истинно, ничто не было вечно…

Он желал пойти к Суад и прокричать: «Женщины, ах, какие же вы все одинаковые!» И однажды, совершенно одичав и дойдя до крайней степени угнетения, он готов был уже пойти к ней и, враждебно взглянув, произнести все эти слова. Однако, придя к ним в дом, он понял, что не видел ее вблизи уже довольно долго. Неджиб увидел Суад столь слабой, пожелтевшей, с почерневшими усталыми глазами, что ощутил, как вся вражда и ярость его превратились в слезы.

Да, Суад умирала, все убивало ее: жизнь в доме, поведение Сюрейи, необходимость похоронить любовь, от которой она ожидала так много, все… Но более всего убивало ее то, что Неджиб в руках Хаджер был игрушкою не от безысходности, а по собственному желанию, их смех, перешептывания часами у пианино, за игрой в безик, у окон. Она могла бы вынести то, что он более не любит ее, то, что он пренебрегает ею, не находя более материальной выгоды, особенно то, что он столь несерьезен. Если бы он не приходил, она могла бы забыть его. Но видеть Неджиба таким малодушным перед собой убивало ее. Впервые опасный яд ревности жег ее прямо в сердце.

Видя его таким, Суад была сокрушена не только решением, что ее не любят, но и тем, что ее никогда и не любили. Да и за что бы ее любить? Взглянув на себя, она находила глаза свои потухшими, с темными кругами, лицо – пожелтевшим, и дивилась тому, что некогда даже находила его привлекательным. Она никогда и не верила, что была несравненной красавицей. Но она полагала, что в каждом есть особая притягательность. Однако же Суад замечала, что не смогла продлить любовь и года, и этот неуспех делал ее слабой, бессильной. С горьким самоотречением она оправдывала Неджиба. Он имел право не любить, но вести себя вот так у нее на глазах было жестоко. Особенно в те мгновения, когда он временами обращался с нею по-прежнему, она находила в этом нестерпимую предательскую насмешливость, и тогда, горя изнутри, она не могла сделать ничего, кроме как бежать. Среди всей этой борьбы Суад с каждым днем погибала все быстрее.