Онлайн книга «Сентябрь»
|
17 Когда пароход, оглашая воздух пронзительными, ранящими сердце гудками – теми самыми, что она столько раз слышала с надеждой и желанием, отошел от пристани, Суад произнесла: — Вот все и кончено! Уныние и отчаяние постепенно переходили в гнев, превращаясь в ярость и неистовство, – в неистовство, доходящее почти до безумия от невозможности что-либо предпринять. Суад страдала, ей казалось, словно все сговорились, чтобы лишить ее и того жалкого, ничтожного счастья, что у нее было, – и по мере того, как пароход удалялся, как бы показывая, так и горько отнимая те столь любимые и осчастливившие ее места, – она чувствовала, как гнев внутри нее перерастает в ненависть. Ах, теперь все было кончено, все, все… Даже те тревоги и волнения последних дней, что даже в своем яде содержали жизнь, – все кончилось. Ибо она уже теперь, размышляя, видела, что по приезде в Стамбул все станет невозможным, даже разговаривать с Неджибом будет нельзя. Под надзором Хаджер они не смогут общаться даже взглядами. Из пустяков, даже из ничего будут извлекать какие-то смыслы, среди этих людей, изобретающих клевету по одному лишь запаху, ничего не ведая, – ей придется бояться даже собственных слов. Тогда Суад, неистовая, гневная, с мятежным порывом, хотела выкрикнуть: «Ну и пусть! Будь что будет…» «Если будут принуждать, будь что будет», – Суад была готова решиться на все. Она хотела сказать: – «Что бы ни говорили, я не придам значения, раз нет за мной ни вины, ни греха». Но с неопровержимой ясностью она сознавала, сколь слаба и немощна такая защита перед собственной совестью, и погибала от отвращения ко всему под тяжестью головной боли, не выдерживая столь тяжелой ноши. Ах, отчего она не свободна? Тогда бы она пошла к Неджибу и сказала: «Вот, я твоя!» – тогда бы она показала, что свою жизнь, управление которой в ее руках, она добровольно и по выбору вручает ему. Потом она подумала, что, скажи она это теперь, она бы чем-то пожертвовала и лишь этой жертвой показала силу своей преданности. Но сейчас, сейчас это невозможно… Она чувствовала, что не сможет сделать этого не только из-за Сюрейи, но даже если бы его и не было. Жизнь, приносимая в жертву с таким торжеством, должна была иметь ценность, а она… «Ах, если бы я была молода и достойна его, достойна того, чтобы сказать ему: «Я – твоя!» – тосковала Суад. Понимая, как бы она осчастливила его, тут же она сникала от отчаяния, что не может этого совершить. — Все кончено! – Грусть и тоска вновь наполняли Суад, безнадежность, невозможность найти исход вновь накатывали на нее, и, погружаясь вновь во мрачные думы, немного позабытые в последние дни, она твердила: — Сентябрь, ах вот он какой, этот сентябрь! Что ни делай – тщетно… Вот все и кончено! Суад ехала, злясь на все и на всех, а по мере приближения к особняку совершенно озлившись: на улицы, на прохожих, на кричащих торговцев. Когда же она очутилась в темной передней с высоким потолком, с большими окнами, занавешенными тяжелыми занавесями, то в этом тяжелом мраке она увидела, как слаб ее бунт, поняла, что не осмелится ни на что. Суад вновь, с мыслью о том, что все кончено, готова была упасть и заплакать от досады. Навстречу ей вышла Хаджер и поприветствовала Суад словами, полными официальности и насмешки: |