Книга Сентябрь, страница 104 – Мехмет Рауф

«Да, вот она, честь, это несомненно она, честь!.. Я не только не признаю это слово, я совершаю «это», совершаю, так как вынужден, прогибаюсь под этим. Смотри, даже покоряясь, я все же полон боли. Как ни отрицай, эти вещи дурны, безобразны. По сути безобразны. И душа моя, и сердце мое не выносят этого уродства, этой порочности, – значит, честь есть, значит, честь существует!»

В то время как многие, не ведая истока и сути, преклонялись перед словом «честь» лишь в своих поступках, он, по логике событий, ощущал самую суть того, что означало это слово, и становился его рабом, и оттого оказывался рабом еще более покорным и смиренным, чем они. После этих размышлений, встречаясь с Суад, под ее тревожным, утонченным и преданным взглядом Неджиб смеялся над тем, что в одиночестве, в кошмарах и мраке ночей все видел в черном свете, видел, что действительность, слава Аллаху, не столь мучительна, как он воображал, и находил свое счастье столь чистым и возвышенным, что мог увлечься, забывая порой свои думы.

Но мало-помалу это становилось состоянием души. Особенно Неджиба смущала неопределенность и невыразимость их положения. Он находил его весьма смутным, неискренним, лживым. Если прежде они могли оправдываться хотя бы добрыми намерениями – теперь он уже не мог отрицать, что все это было малодушно и лицемерно. Кого же они обманывали таким образом? Как ни приукрашай, он видел, что их действия все же подлые, что оба хотели их скрыть, что их поступок по-прежнему вызывал жалкие содрогания, а затем – взаимный стыд и подавленность, краску, бледность, учащенное сердцебиение, – и видел в этом, помимо преступления, еще и бессилие, притом ненужное, безобразное бессилие.

Этим фарсом они не могли обмануть никого, кроме себя. Потому что другие, видимо, уже и раньше догадывались, в то время как они сами жаждали умереть на губах друг друга. Даже их потупленные взгляды не могли этого скрыть.

Однажды Суад подняла голову, невольно приблизившись к самому его уху и оказавшись напротив трепещущих губ Неджиба, его помутневших глаз, жутко побледнела. В таком положении у них не было даже возможности ухватиться за последнее оставшееся им средство спасения – за искренность, чтобы быть в состоянии сказать: «Да, мы любим и волей-неволей становимся пленниками своей любви!»

Потом Неджиб с любопытством думал: «Неужели и Суад страдает?» Но не видя тому признаков, он, хотя и склонялся к мысли, что она скрывает свои чувства, чтобы не предаваться боли, порой доходил до того, что винил ее.

Однажды он понял, что ошибался. Как-то раз он к слову сказал что-то о своей любви, печально повествуя о тоске и лишениях. Среди прочего упоминание одного лишь имени Сюрейи заставило обоих содрогнуться. Романтика сменилась раскаянием. Он услышал, как Суад, не в силах поднять глаз, после тяжкого молчания горько промолвила:

— Мы поступаем дурно. Дурно, дурно…

Так значит, и она страдала? Значит, оба они понимали, что творят зло, оба в какой-то мере презирали друг друга в едва заметной степени, но затем вновь страстно тянулись друг к другу, вновь собирались вернуться друг к другу… В те секунды, когда они чувствовали, как между ними разверзаются эти ужасные пропасти, когда они становились почти противны себе и друг другу, они испытывали крайнюю муку. Суад, видя, как он по-прежнему общается с Сюрейей с той же простотой и искренностью, по-дружески, сжималась внутренне и, боясь найти его дурным, думала: