Книга Сентябрь, страница 102 – Мехмет Рауф

И действительно, когда он наконец признался ей в этом и промолвил: «Да, будьте мне сестрою», – он увидел в ее глазах такую благодарную тоску и смятение, что и этого было мало, словно души их все еще недостаточно сблизились, и он простонал почти плачущим голосом: «Сестрою, или же будьте мне матерью».

В тот миг Неджиб увидел, как глаза Суад, полные огня и благодарности, смотрят на него, затем яркий блеск их растворился, превратившись в слезы. Это было ее сокровеннейшее, священнейшее желание, и то, что оно было предложено ей таким образом, наполняло ее величайшей радостью и признательностью.

Она почувствовала, как ее сердце, трепеща, устремилось к нему, и, пока две слезы медленно катились из ее глаз, обоим показалось, будто они переживают самые счастливые и захватывающие мгновения своей любви.

Тогда начался период жизни, столь волшебный, что даже счастье последних недель казалось ничтожным в сравнении с ним. В Неджибе, в этой великой любви, было изумление, что вело его к непрерывно растущей жизни и легкости; после того, как ему казалось, что он достиг предельной степени восторга, теперь наступили мгновения, всегда превосходившие прежние, и он вынужден был признать, что никогда еще не был счастлив так долго и так сильно.

До сих пор у него не было отношений, что длились бы так долго и не были бы изранены ненавистью, равнодушием или отвращением. Любовь Суад всегда устремляла его к новой жизни, к жизни, полной поклонения, дававшей волнующее чувство неведомого, к преданности, не похожей на другие, ибо любовь эта была чиста и непорочна, и он не мог в ней сомневаться.

Так, октябрь стал для него месяцем счастья, неведомого и незнакомого ему доселе в жизни. Этот месяц, с утренними туманами, с пароходами, ревущими, как чудовища, разрывающими туман, – месяц, похожий порой на весну, но вдруг агонизирующий красками всех времен года и, в конце концов, измученный черными зимними вечерами, – навсегда отпечатается в его памяти до самой смерти.

Неопределенные «ничто» последних дней, что прежде, приумножая поэзию и романтику, ввергали его в сомнения и отчаяние, теперь, своей надежностью и реальностью, дарили Неджибу радость обетованного соединения. Сомнение «Откуда знать?», что приходило и давило его радость, когда он твердил: «Для меня, только для меня!»; тревога «Что будет?», которая убивала его в самые радостные мгновения, – все это теперь исчезло, уступив место уважению и преданности двух сердец, безмерно любящих друг друга, доказывающих это, и их производным: наклонам, взглядам, улыбкам.

У них уже не было ничего тайного, отдельного друг от друга. Для Неджиба все было настолько ясно, что его наблюдения о том, что с Сюрейей у Суад дело обстояло иначе, доставляли ему безумное счастье. Были даже такие вещи, о которых Сюрейя не ведал, но которые знали Неджиб и Суад, – и это словно проявляло и приумножало силу и страсть их связи, повергая их в исступление.

Живя так, творя счастье из всего, он изнывал от печали, что однажды эта жизнь кончится. Но в глазах Суад была такая бесконечная лазурь, что, глядя в них, он задыхался от желания закричать: «Но знаешь ли ты, я на все готов ради тебя, на все!»

В случайных встречах, в прощаниях у них бывали такие взгляды, что они трепетали от чувств благодарности и обожания. От осознания, что лишь они могут осчастливить друг друга и делают это, – от потребности, рожденной этим знанием, от чувства уверенности, что они, вместе или врозь, всегда мыслят друг о друге и счастливы этим, – даже расставания становились счастьем. Находясь порознь, они не расставались в полном смысле этого слова. Пламенная связь между ними становилась еще теснее, эта связь повергала их в исступление каплей печали и тоски разлуки. Они жили в волнении этих секунд, проходящих в счастье осчастливить существо, у которого нет иной мечты, иной мысли, иной надежды, кроме возлюбленного. Они жили в спешке, в желании умчаться туда, вновь потерять сознание в тех взорах. Тогда разлука обретала трепет волнения пред новым свиданием. Можно было сказать, что среди других они любили друг друга еще сильнее и еще откровеннее провозглашали это, ибо наедине их по-прежнему изнуряла тревога за сохранность своей чистоты. Однако оба привыкли к этому, и случалось, они рассказывали друг другу что-то, признаваясь в своих первых воспоминаниях.