Книга Алрой, страница 78 – Бенджамин Дизраэли

“Мусульмане в совете! А дальше что? Всевластию Израиля конец! Возможно, созрело мгновение, мой Абидан?”

“Скажи слово, Джабастер! Двенадцать тысяч копий оборонят ковчег – я за своих людей ручаюсь! Однолюб Шерира не приемлет уступки мусульманам. Лишь слово, и армия сирийская его вступит под наше знамя, на коем вышит молодой лев Иудеи. Умрут тиран и лизоблюды, а прочие, дав клятву верности, вместе с нами покинут Вавилон и двинутся навстречу Сиону и судьбе”.

“Сион – его юности мечта!” – отрешенно промолвил Джабастер.

“Ты размышляешь вслух иль говоришь с собою?”

“Царь или не царь, но нежный отрок сей – божий помазанник. Рукою, что я лил елей на священное чело, я должен убить? Козленка, что Господь себе избрал, я по произволу собственному сварю в молоке матери его? Есть преступленье хуже?”

“Голос его едва слышен, он удручен, – пробормотал Абидан, – cлов твоих не разобрал, Джабастер”.

“Я и впрямь предался своим мыслям, о, честный и верный Абидан. Боюсь, мы с тобою бредили в горячке. Решение оставим до рассвета, пусть свежестью своею жар наш охладит. Пылкость в преклонные года граничит с глупостью. Утро мудрее ночи, а горячность губительнее бездействия. Лучше станем уповать на Бога: захочет Он – и повернет Алроя к истине лицом”.

“Первосвященник, прежде твои душа и вера были равно неколебимы и тверды, теперь же…”

“Прошу, воздержись от поучений и упреков, любезный Абидан. Огонь горит в груди, а искры летят изо рта. Есть нечто в моем старом сердце, что не вместится в молодом твоем. Прими это на веру. Сейчас я ненадолго в келью удалюсь. Мне слышен зов Израиля, я должен быть на месте. Постой, не собирайся в путь. Вновь не подвергай пророчицу испытанию водой и тьмой. Я скоро вернусь”.

Джабастер покинул балкон, зашел в келью, закрыл за собою дверь. Расстегнутые и раскрытые древние фолианты на диване. Медный каббалистический стол. Джабастер воздел руки к небу. Неописуемое мученье на лице.

“К чему пришли мы?” – простонал Первосвященник, – “К чему пришли мы? Что я слушал давеча и почти готов был совершить? Прочь, дьявол искуситель! О, слава! Победы и надежды! Во что осталось верить, и что осталось свято? Тяжко пережить разочарование, нестерпимо нести этот короб вечно. Зачем мне жизнь? Бог великий, пошли скорее смерть! Непосильны муки бытия!”

Он бросился на диван, лицо зарыл в подушки. Сердце гулко стучало. Могучий телом, необъятный душою, терзаемый страданьем человек лежал ничком молча, недвижимо.

9.2

“Шум пиршества заложил мне уши. Хочу один остаться”.

“Со мной?”

“Ты есть я. И нет у меня жизни иной”.

“Светик ясный, да ведь ты халиф!”

“Я все, что ты захочешь, душа моя! Победы и слава, власть и роскошь – словно самоцветы с изъяном не велики ценой и меркнут в сиянии беспорочного алмаза улыбки твоей!”

“Сладкоголосый соловей мой, сегодня что у нас? Охота?”

“Ах, роза алая, я б век не покидал дворцовые палаты и все бы любовался на красу твою – глаз не насытится!”

“А я бы поплыла с тобой под парусами по озеру, холодному и голубому, и пусть бы лебеди сопровождали нас”.

“Нет озера голубее глаз твоих, нет лебедя белее рук твоих!”

“Как хорошо и в поле и в лесу! Соколы взмоют в небо и принесут фазанов к ногам нашим”.

“Я – золотой фазан у ног твоих, какие еще надобны тебе трофеи?”