Книга Алрой, страница 80 – Бенджамин Дизраэли

“О, очаровательная Ширин, – сказал халиф, – еда и напитки были великолепны, музыка обворожительна, и девушки танцевали бесподобно. И вот сейчас, я хотел бы остаться с тобой наедине и насладиться твоим пением”.

“Ах, милый! Я сочинила новую песню, и ты ее услышишь!” – Радостно воскликнула принцесса. Она трижды хлопнула в ладоши, и все присутствующие покинули зал.

9.3

“Утро сменит ночь, исчезнут звезды, и с ними – Джабастер. Я пробираюсь тайком, прячусь, крадусь. Жалкое зрелище. Но выбор сделан и целью освящен”.

Так, то сокрушаясь, то ободряя себя, Первосвященник, завернувшись в мантию, выскользнул из дома. Восток. Ночь. Воздух прохладен и чист. Улицы полны жизни. В бесчисленных кофейнях светятся окна, за ними мелькают танцовщицы, и музыка рвется наружу. Стихотворцы и рассказчики сказок услаждают слушателей. У кого кошелек тугой, домогается ночных наслаждений и приключений, истый вкус которых известен лишь обладателю аппетита бедняка.

Двое суток минуло, как у Джабастера побывали гости. Первосвященник условился встретиться с Абиданом в саду возле главной мечети. Он направлялся к месту свидания.

“Я прибыл раньше назначенного часа. Подожду”, – подумал Джабастер. Сад безлюден, искатели развлечений заполнили кофейни. “Притаюсь под деревом. Бдительность – первая заповедь заговорщика. Я хотел этой встречи, теперь страшусь ее. Сон потерял, в голове сумбур. Пусть то, чему назначено свершиться, свершится поскорей. Кинжалу сему подобает утонуть не в груди Алроя, но в моей. Коль родина и вера стали мелкой ставкой в большой чужой игре, к чему мне жизнь? В серости существовать, ни радости, ни торжества не зная? Однако я забыл Израиль! Покинуть его – что от матери родной отречься! Запутался вконец”.

“Вселенские, Богом вдохновенные надежды мои разбились о твердокаменную мира мелочность. Расколота необъятная душа, пламя страсти ее угасло. Истощился неутомимый мозг, что ставил цели и освещал пути к ним. Все рушится. Я блуждаю в безбрежном море, я – кормчий на судне без руля и парусов!”

“Учение, борьба, война, тревоги, горести – многие годы усердно трудились над моими душою и телом. Уж я не тот Джабастер, что восторженно глядел на звезды кавказские и гадал по ним. Померкла слава жизни моей, и высох ствол ее. Высох, но не сгнил. Ни в мыслях, ни в делах я не забыл Бога своего. И не старик я, коль помню прежнее счастье. Чу! Кто это?”

“Израиля верный друг”.

“Славно, что у Израиля есть верные друзья. Благородный Абидан, взвесив твои суждения, я порешил войти в твой круг. По чести говоря, ты не открыл мне нового, но лишь разбередил давние догадки, от которых я спасался одиночеством. Ужасна стезя твоя, но неизбежного не миновать”.

“Хвала тебе, великий Джабастер! Ты не добавил разочарования моей душе!”

“Говорят, убежденность в праведности дела есть чистой совести залог”.

“Без сомнения”.

“Ты веришь этому?”

“Разумеется!”

“Мы идем на праведное дело?”

“Праведнее не бывает!”

“Я худший из негодяев…” – пробормотал Джабастер.

9.4

Первосвященник и Абидан вошли в дом. Джабастер обратился к собравшимся у Абидана гостям.

“Отважный Шерира, я рад видеть тебя с нами. Без Шериры не решаются дела Израиля. Мы мало знакомы, верный Залмуна, я в этом виноват. Славная пророчица, ты – благословение наше!”