Книга Сионская любовь, страница 38 – Авраам Мапу

“Услужить неблагодарному – невелика беда, а велика беда принять услугу от прохвоста. Не зря говорят, что за помощь вольностью платят”– подумал судья и ответил просителям: “Из сокровищ Иорама ничего не осталось. Чем воздам за благие деяния ваши? Жалости клянчите, а меня кто пожалеет? И все же попробую помочь, наберитесь терпения”.

Матан хорошенько раскинул умом и пришел к Азрикаму с такой речью: “Вот, ты живешь бестревожно и не думаешь о худом, а ведь беда у порога. Явились ко мне давеча Хэфер и Букья и говорят, что каются в грехе оговора. Возвели злую напраслину на невинную душу Наамы, и теперь хотят пойти к старейшинам, признанием надеются смыть пятно. Неужто не слыхал ты от Ахана, что Наама понесла еще при Иораме? А что, если она родила сына Иораму? А тот вдруг объявится и заберет твою Тамар, законно потребует ее в жены, ведь по уговору меж Иорамом и Иядидьей девица назначена сыну Наамы! А еще с половиной наследства простишься! Не сиди сложа руки – вот мой совет, что даю из любви к тебе, Азрикам. Я, сколько могу, отговариваю Хэфера и Букью идти к старейшинам на поклон. Да разве удержишь обнищавших и отчаявшихся? Терять им нечего, и надеются покаянием дела поправить. Как бы не пришлось тебе познакомиться с соперником и вторым наследником!”

Азрикам выслушал и отвечает: “От души признателен тебе, благонамеренный Матан. Вовек не забуду честный и бескорыстный совет. Я понял тебя вполне, и, уж поверь, щедр буду к Хэферу и Букье, и все дам, что их душам угодно, и изменят они свое намерение”.

И Азрикам, не скупясь, открыл мошну. Ахану больно смотреть, как в чужие руки утекает золото из сыновнего дома. От злости зубы скрипят, и от страха холодеет сердце: ведь и его самого, и жену Хэлу, и других сыновей – плоть от плоти и кость от кости его – всех безумец Азрикам по миру пустит.

— Проклят будь Матан, негодяй! Ведь по его наущению я превратил сына нашего Наваля в Азрикама, и вырос деспот нам на горе, – говорит Ахан жене Хэле, – без меры теснит нас дитя кровное. Сколько еще стану терпеть и держать язык за зубами? Не сегодня-завтра открою самозванцу, чей он сын, накину узду на жеребца, небось, притихнет!

— Гнев превращает хитреца в дурака. Храни тебя Господь от этой глупости: все пропадем – и мы с тобой, и дети наши! Неймется-хочется, чтоб знатная особа тебя родителем признала? Втихомолку тешься этим, а рта не открывай! – ответила Хэла.

— Может, и права ты. От сей знатной особы узнаем лишь жалкую долю нашу. Из-за детей молчу, язык проглотил. Хорош сын – люби его, плох – терпи!

Ахан стал сетовать Матану на негодного сына, что отцом помыкает. Судья озадачен, задумался.

— Возьми в толк, Ахан, – говорит Матан, – величие сына твоего – как свеча, что горит средь бела дня в комнате за закрытыми ставнями. Откроешь их, ворвется свет – и не видно свечи. И велик будет позор и твой, и Хэлы, и Азрикама. Если невмоготу терпеть унижения, утешься тем, что мне еще гаже. Я отомстил Хагит, да сладость мести вкушал лишь минуту, зато долгая жизнь отравлена горечью: ведь я сам надоумил тебя погубить дитя доброго ко мне Иорама и изгнать не сделавшую мне зла Нааму. А кого преступления сии вознесли? Твоего сынка! Пламя жжет нутро, днями хожу, как в воду опущенный, и ночной покой позабыл.