Книга Дыхание снега и пепла, страница 517 – Диана Гэблдон

— Ай? И что ты там ела, что было лучше на вкус?

— Нууу… Может, шоколадные пончики. Или горячий шоколад с маршмеллоу. Я очень скучаю по шоколаду. — Хотя в данный момент по нему сложно было скучать, поскольку она облизывала выпачканные медом пальцы.

— Ой, да ладно заливать! Я пробовал шоколад. — Он закатил глаза и ущипнул свои губы, демонстрируя крайнюю степень отвращения. — Горькое, невкусное питье. И они просили сумасшедшие деньги за одну маленькую чашечку. Это было в Эдинбурге, — добавил он и скорчился.

Она засмеялась.

— В моем времени туда кладут сахар, — сказала она. — Он сладкий.

— Сахар в шоколаде? Это самое извращенное из всего, что я когда-либо слышал, — сказал он сурово. — Даже хуже бумаги для подтирания задницы, ай?

Она увидела ироничный блеск в его глазах и тихонько фыркнула в ответ, выбирая последние кусочки оранжевой мякоти ямса из обожженной кожуры.

— Когда-нибудь, Йен, я добуду немного шоколада, — сказала она, отбрасывая в сторону пустую шкурку и по-кошачьи облизывая пальцы. — Я добавлю туда сахар и скормлю его тебе. Тогда и посмотрим, что ты скажешь!

Наступила его очередь добродушно фыркнуть, но больше он никак не отреагировал, занявшись вместо этого облизыванием собственных пальцев.

Ролло завладел остатками медовых сот и теперь, невероятно довольный, шумно грыз и облизывал их.

— У этой собаки желудок по крепости не хуже, чем у крокодила, — сказала Брианна, покачав головой. — Есть что-то, чего он не ест?

— Ну, я пока не пробовал кормить его гвоздями. — Он коротко улыбнулся, но не продолжил разговор. Беспокойство, завладевшее ими после разговора о снах, исчезло на время завтрака, но теперь, кажется, снова вернулось. Солнце стояло высоко, но Йен никуда не спешил. Он просто сел, обняв руками колени и глядя задумчиво на огонь, который бледнел на фоне разгорающегося солнца.

Брианна тоже не торопилась вставать — она терпеливо ждала, не отводя глаз от кузена.

— А что ты ел на завтрак, когда жил с могавками, Йен?

Он поднял на нее глаза и изогнул губы — не в улыбке, скорее в усмешке. Йен вздохнул и спрятал лицо в коленях. Он просидел в этой позе некоторое время, а затем медленно выпрямился.

— Ну, — сказал он очень ровно, — дело было в моем свояке. По крайней мере, вначале.

* * *

Йен Мюррей думал, что рано или поздно ему придется как-то разобраться со своим свояком. Не то чтобы слово «свояк» было самым подходящим. Тем не менее Солнечный Лось был мужем Смотрящей В Небо, которая, в свою очередь, приходилась сестрой его жене. Согласно традициям кайенкехака это никак не связывало мужчин, за вычетом их принадлежности к одному племени, но Йен продолжал думать о Солнечном Лосе белой частью своего мозга.

Это была его секретная часть. Жена Йена знала английский, но они не говорили на нем, даже когда оставались наедине. В тот год, когда он решил остаться и стать одним из кайенкехака, он не произнес ни слова на английском или гэльском и не слышал звуков этих языков ни от кого другого. Считалось, что он забыл, кем был прежде. Но каждый день он находил минутку и, чтобы не забыть эти слова, беззвучно проговаривал имена вещей вокруг себя, и они эхом отзывались в англоязычной, белой части его сознания.

«Горшок», — думал он про себя, вглядываясь в почерневшую посудину, греющуюся на углях. Он не был один в эти моменты, но отчетливо ощущал себя чужаком. «Зерно», — проносилось в его мозгу, когда он облокачивался на отполированный древесный ствол, который поддерживал часть длинной хижины: несколько пучков высушенной кукурузы висело над его головой, по-праздничному ярких по сравнению с мешками зерна, которые продавались в Эдинбурге, — и все же это было зерно. «Лук», — произносил он мысленно, останавливая взгляд на сплетенной связке с желтыми корнеплодами. «Кровать. Меха. Огонь».