Онлайн книга «Якобинец»
|
Иногда это было похоже на многократное повторение кровавых сентябрьских убийств в Париже. Но к этим жертвам старались не привлекать всеобщего внимания, и эта бойня уже никем не называлась Террором. Так и в этом случае. Ни юридические формальности, ни банальная справедливость их не смущали, так, бывший комиссар Конвента, Клод Жавог был схвачен в районе далеком от Гренельского лагеря, в кафе, куда пришел поужинать. Так как при обыске в его кармане нашли перочинный ножик, то в протоколе задержания тут же сделали запись – «схвачен с оружием в руках!» Бред? Верно! Но эта деталь означала смертную казнь и стоила Жавогу жизни… Народ уважал этого человека, он был идейным человеком, не озверелым палачом, не вором, и когда Жавога в числе прочих якобинцев везли на казнь, в толпе зашумели: — Куда их? За что?! А когда в толпе какой-то человек осмелился сказать: — За что, что он был за нас, за народ…, – в ответ на это конвойный офицер рассек ударом сабли лицо дерзкого санкюлота. Гражданин Куаньяр и мадемуазель де Масийяк Норбер искренне считал Луизу своей женой «перед Богом», это моральное обязательство было в его глазах выше церковного обряда. Разве суть в штампе? Так считали многие республиканцы. Сначала ему показалось, что молодая женщина также безразлично относится к идее официального брака, как и он сам, и лишь через несколько месяцев понял, что жестоко ошибся. Луиза де Масийяк, в отличие от господина де Бресси уже не слишком верила в возможность возвращения старого порядка и статуса дворянства, поэтому она желала официально стать «гражданкой Куаньяр», её угнетало, отчего он не предлагает ей это решение, намёки и размолвки на этой почве стали нередки. Поглощенность любимого общественной жизнью и опасным делом, которого сердцем не могла понять и разделить, лишь вызывало у молодой женщины чувство легкого раздражения. Часто оставаясь одна, она ощущала себя ненужной и брошенной. Её болезненное неприятие и ужас вызывали открыто высказываемые им взгляды и люди, которых он считал товарищами, у него же вызывали невольную неприязнь те черты её воспитания и привычки, которые создала аристократическая среда. На расстоянии, при редких романтических встречах эти различия не казались такими ощутимыми. Однако, едва не потеряв его навсегда 9 термидора, она тяжело переживала долгие месяцы заключения Норбера в 1795 году, постоянно навещая его в тюрьме. Страстное примирение после амнистии в октябре сменилось новыми обидами и непониманием со стороны Луизы. Характер молодой женщины как, оказалось, состоял не из одной лишь мягкости и нежности, привычное воспитание всё чаще брало верх… Май 1796 года… — То, что ты якобинец, это мне еще ничего, – заявила она как-то, – потому что я знаю это и в то же время, будто не верю. Ты добрый, милый, совсем не грубый, не свирепый, как все они… Но другие, эти лохматые парни в красных колпаках мне органически чужды, враждебны, страшны! А твой Жюсом? Чудовище! Серьга в форме крошечной гильотины, это что такое?! Не моргнув глазом, он говорит такие ужасные вещи, а этот жестокий тост вчера за столом: «Пусть бы у всех аристократов была одна голова на всех, чтобы ее можно было снести одним ударом гильотины!» И это он в моем присутствии! Это возмутительно, наконец! Он еще беззаботно улыбается при этом и глаза такие чистые, невинные, бр-р! Норбер… я стараюсь не вспоминать об этом, но он напомнил мне кошмарную сентябрьскую ночь в Аббатстве и того кровожадного санкюлота, едва не убившего меня и моих близких …Да замолчи же наконец, я не могу слышать спокойно эти ужасные песни в своем собственном доме! |