Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 92 – Маргарита Фуаро

— Не уходи к бору одна.

Я застыла.

Добрыня тоже услышал.

— К какому бору? — спросил воевода.

Тихон смотрел только на меня.

— К Чёрному.

— Почему ты решил, что я туда пойду?

— Потому что все следы туда ведут, если долго по ним идти.

— Ты знаешь о Ладе.

Это не был вопрос.

Тихон закрыл глаза.

— Знаю, что лошадь не врёт.

— Объясни.

Он тяжело вдохнул.

— В ночь, когда Лада «сбежала», мне велели готовить рабочие сани. Не княжьи. Без узоров, без звона, с серым пологом. Сказали — рыбу к леднику везти.

— Кто сказал?

— Твердята принёс приказ. Но приказ был не его.

— Чей?

Тихон молчал.

Добрыня наклонился ближе.

— Чей?

— Сухорукий стоял у задних ворот.

В конюшне стало тихо.

Даже лошади будто перестали жевать.

Миронег.

Снова он.

Тихон открыл глаза.

— Не один. С ним был человек в волховском плаще. Лица не видел. Только посох.

Велемудр?

Или кто-то из его людей.

Я почувствовала, как цепь становится длиннее, тяжелее.

— Лада была в санях?

— Нет.

Я растерялась.

— Что значит — нет?

— В санях была девка в её плаще.

Молодой конюший охнул.

Добрыня ругнулся сквозь зубы.

У меня похолодели пальцы.

— Живая?

Тихон отвёл взгляд.

Вот и ответ.

— Я не сразу понял, — сказал он глухо. — Метель была. Лицо закрыто. Полог завязан. Думал — княгиня. Потом рука выпала. Рабочая рука. Не княжья. С обожжённым пальцем. У Лады таких не было.

Служанка.

Та, что умерла вместо неё.

«Сбежала не одна».

Нет. Не просто с кем-то.

Вместо кого-то.

— А настоящая Лада? — спросила я.

Тихон посмотрел на ворота конюшни.

— Настоящая пошла пешком.

— Куда?

— К старым сваям. Не одна. С ней был варяг.

— Эйрик?

— Не знаю. Тогда он был без шлема, а я варягов по шлемам различал. Седой, высокий. Может, он.

— Почему ты молчал?

Он резко повернул голову ко мне. От боли лицо исказилось, но голос стал твёрже.

— Потому что утром мне показали ту девку.

Я не сразу поняла.

— Какую?

— Которая в плаще была. Нашли у Волчьего рва. Лицо разбито. Тело обожжено. Сказали: «Будешь помнить не то — так же вспомнят о твоей жене».

Молчание стало густым.

— У тебя есть жена? — спросила я тихо.

— Была.

Ответ прозвучал хуже, чем «да».

— Они всё равно её убили?

— Не сразу. Через зиму. Горячка. Ждан лечил.

Я закрыла глаза.

Горький корень ходил по этому дому как мелкая монета: из руки в руку, из чаши в чашу, из судьбы в судьбу.

— Ты мог сказать Ратибору, — сказал Добрыня.

Тихон посмотрел на него тяжело.

— Мог. А князь кого бы спросил? Твердяту? Миронега? Волхва? Лекаря? Все были бы чистые. А я — конюший, который видел в метель чужую руку из-под полога.

Добрыня не ответил.

Потому что Тихон был прав.

Правда без защиты — просто новый способ умереть.

Я встала, чувствуя, как ноет перевязанная ладонь.

— Где след Лады заканчивается?

Тихон покачал головой.

— Не заканчивается. Уходит.

— К Чёрному бору?

— Сначала к реке. Потом к лесу. Варяг вернулся один. Через три дня к конюшням пришла женщина. Не Лада. Лесная. Взяла старый плащ с чужим швом и сказала: «Если когда-нибудь пятая спросит — не ври».

Ставра.

— И ты не врал, — сказала я.

Тихон усмехнулся.

— Долго не врал молча.

Добрыня тяжело поднялся.

— Тебя надо перенести под охрану.

— Не в княжью горницу, — сказал Тихон сразу.

— В малую избу у конюшен. Четверых людей поставлю.

— Ставь тех, у кого руки чистые.