Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 28 – Маргарита Фуаро

— Вы хотели воду. Вода есть. Теперь обратно.

Я поняла: спорить бесполезно. Пока.

Мы вышли из кухни. В коридоре было прохладнее, и я вдруг почувствовала, как сильно устала. Колени дрожали. Пальцы всё ещё пахли горьким корнем.

Малуша несла кувшин, будто в нём была не вода, а моя последняя надежда.

На полпути нас догнала Дуня.

Она шла быстро, но остановилась на расстоянии, положенном между кухонной женщиной и княжьей женой.

— Госпожа.

Любомир обернулся.

— Дуня.

— Я на миг.

Он внимательно посмотрел на неё, потом сделал вид, что поправляет ремень у ножа. То есть дал миг.

Дуня подошла ближе и заговорила так тихо, что я едва услышала:

— Такой горький корень… его не только княжне давали.

Я замерла.

— Кому?

Дуня сглотнула.

— Первой княгине. Добраве Светлой. После родов. Всё говорили — для сил.

У меня похолодели руки.

Добрава.

Первая жена.

Мать Ясны.

— Кто велел? — спросила я.

Дуня быстро оглянулась.

— Тогда я молодой была. Не всё помню.

— Дуня.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её лице было не желание сплетничать. Страх.

— Ждан носил. А ключи от трав держала не кухня.

Она отступила.

— Больше я ничего не говорила.

И ушла, будто её и не было.

Любомир медленно повернулся ко мне.

— Вот теперь, княгиня, вам точно пора обратно.

— Почему?

Он больше не улыбался.

— Потому что вы только что наступили не на вопрос.

Пауза.

— На могилу.

После слов Дуни я почти не спала.

Горький корень.

Добраве давали такой же — «для сил».

Я лежала на лавке в дальнем тереме, смотрела в темноту и слушала, как за стеной меняется караул. Доски скрипели от холода. Печь дышала красным углём. Малуша спала у двери, но беспокойно: вздрагивала, что-то шептала, пару раз просыпалась и сразу смотрела на меня, будто проверяла, не исчезла ли я.

А я думала о мёртвой женщине, которую никогда не видела.

Добрава Светлая.

Первая жена Ратибора. Мать Ясны. Женщина, которую, если верить Дуни, не лечили, а медленно ослабляли.

И если тот же корень оказался в чаше Ясны, это было уже не случайностью.

Это была линия.

От матери к дочери.

От первой жены к ребёнку, которого она оставила.

Утром я попросила Малушу принести воды и чистую ткань. Девушка посмотрела на меня подозрительно.

— Вы опять что-то задумали.

— Я всегда что-то думаю.

— У нас это и пугает.

— Мне нужно в церковь.

Малуша замерла с кувшином в руках.

— Зачем?

— Помолиться за здоровье княжны Ясны.

Она смотрела на меня долго, потом нахмурилась.

— Вы ведь не молиться идёте.

— И молиться тоже, если потребуется.

— Госпожа…

— В церкви ведут записи?

Малуша опустила кувшин.

— Какие записи?

— Браки. Рождения. Смерти.

— Отец Климент пишет. Да только простым людям туда нос совать нельзя.

— Я не простой человек. Кажется, я княгиня.

— Когда вам удобно, вы княгиня. Когда неудобно — «я принадлежу себе».

— Учусь пользоваться обстоятельствами.

Малуша закрыла лицо руками.

— Боги старые и новые, за что мне это?

— За доброе сердце.

— За болтливый язык, скорее.

Но спорить дальше она не стала. Поправила на мне плат, выбрала не красное платье, а тёмно-синее, проще и тише. Завязала пояс, потом вдруг задержала руки на узле.

— В церкви осторожнее. Там другие правила.

— Ещё одни?

— Там не кричат, не спорят и не смотрят на книги без спроса.

— Жаль. У меня как раз был такой план.